Чтение онлайн

— Лайли — жена Чарли, — пояснила Линда. — Его вдова.

— Она вбила себе в голову, что несколько постоянных посетителей «Сливок и сахара» за последние полтора года, прошедшие после пожара, умерли, по ее разумению, не своей смертью.

Линда обхватила себя руками и .содрогнулась, словно они перенеслись из мая в январь.

— Умерли не своей смертью? — переспросил Тим. — Кто?

— Пако не сказал, а я не хотел, чтобы он насторожился. Ясно одно, они не воспринимают Лайли серьезно. После того как женщина потеряла стольких близких ей людей, нетрудно поверить, что от горя она тронулась умом. Но, возможно, вы захотите с ней поговорить.

— Возможно, — согласилась Линда. — Я знаю, где жила их семья. Если она не переехала.

— Пако говорит, что она живет в том же доме. Держится за то, что у нее осталось. Словно думает, что они вернутся, если она и дальше будет держаться.

Тим увидел в зеленых глазах полное понимание: она знала, о чем говорит Пит.

— Продиктуй мне свой новый номер, — продолжил Пит. — Сейчас поеду и куплю себе одноразовый мобильник. Сам свяжусь с вами. Сюда больше не звоните. Не хочу подставлять Сантьяго. Даже в такой малости.

— Я не понимаю, что ты можешь для нас сделать, — ответил Тим.

— Если я не смогу сделать для вас больше того, что уже сделал, тогда я — паршивый сукин сын. Давай номер.

Линда продиктовала номер.

— И вот что ещё вам нужно знать, хотя, наверное, вы это уже знаете.

— Что? — спросил Тим.

— Я разговариваю не с тобой, Вышибала. Я разговариваю с нашей красавицей. Слушаете меня, красивая вы наша?

— Обоими ушами, святой вы наш.

— Вы, наверное, это уже знаете, но вам не попасть в лучшие руки в сравнении с теми, в каких вы оказались.

Линда ответила, встретившись взглядом с Питом:

— Я знала это с того момента, когда вчера вечером он вошел в мой дом и сказал, что не понимает современного искусства.

— Тут ты права, — вздохнул Пит.

— Но, даже если бы он ничего не сказал или сказал бы что-то другое, я бы все равно знала, что теперь я в безопасности.

Сидя на кровати, читая роман «Безжалостный рак», Крайт вскоре забыл и про зеленый чай, и про печенье.

Она обладала врожденным мастерством рассказчика, писала ясно и понятно, блестяще использовала гиперболы.

А больше всего ему понравились пронизывающие книгу отчаяние, беспомощность, горечь, полнейшее отсутствие оптимизма в этом мрачном взгляде на мир.

Из книги Зеро любой демон-подмастерье, который только учился сбивать невинные души с пути истинного, мог бы почерпнуть многое. Да и матерые демоны позаимствовали бы трюк-другой.

Крайт также одобрил и ее злость. Злость в сравнении с отчаянием второстепенна, но Зеро подавала ее малыми дозами, которые, складываясь, обретали кумулятивный эффект.

Через какое-то время он подумал, что она может стать писательницей столетия, уж, во всяком случае, он бы точно поставил ее выше всех других.

Однако постепенно она начала выказывать недовольство тем, что сознательно закрывать глаза на зло — одна из неизменных черт человеческого характера, ее возмущала жестокость, с которой люди относились к себе подобным. Она, конечно, видела мир беспомощным, но верила, что таким он не останется.

Хуже того, она стремилась к миру, где обещания выполняются, доверие не предается, честь в почете, а смелость вдохновляет смелость. И восхищение, которое ее книга вызывала у Крайта, сошло на нет.

Стало ясно, что отчаяние, которым сквозили страницы, не было истинным, не рвалось из души. Его источником были или какие-то личные переживания, или добрый профессор литературы, убедивший ее, что именно отчаяние она должна чувствовать. А вот злость передавалась куда реальнее, но Крайту хотелось, чтобы ее было намного больше.

Обходя дом Пейкуэтт прошлым вечером, он задержался перед стеллажами с книгами в ее гостиной, но не заметил романов Тони Зеро. То есть она держала их в стенном шкафу или в коробке на чердаке, признавая тем самым, что ее опусам пока недостает убедительности и они ещё не достойны стоять на книжной полке.

И действительно «Форд» модели 1939-го года, библиотека книг других писателей, интерьер комнат предполагали, что она надеется на лучшее.

Он отнес ее книгу в ванную, бросил в унитаз. Помочился на нее. Воду сливать не стал, но опустил крышку, чтобы роман хорошенько промариновался.

Сие деяние шло вразрез с его стремлением к чистоте, но было необходимым.

Вернувшись в кровать, он обнаружил, что чай в термосе по-прежнему горячий. И печенье пришлось ему по вкусу.

Устраиваясь удобнее, чтобы поспать два-три часа, он положил «Глок» под одеяло, а мобильник зажал в кулаке.

Он знал, что проснется в той же позе, в какой и заснул, по-прежнему с мобильником в руке. Ему никогда ничего не снилось, во сне он не ворочался. Всегда спал крепко, как убитый.

Линда вела «Хонду», а Тим вставил штекер новой электрической бритвы в розетку прикуривателя и брился, прекрасно обходясь без зеркала.

— Терпеть этого не могу, — сказал он, закончив.

— Чего?

— Щетины. Она колется, от нее у меня зуд. Потная одежда, вонь, ощущения, будто ты в котле с тушеной капустой... это мне не мешает.

— Может быть, должно?

— Вши, треснувшие до крови губы, жара, сухая серая плесень, большущие тараканы... мне без разницы, лишь бы не было щетины.

— Большинство мужчин не признаются на первом свидании, что им нравится сухая серая плесень.

Он убрал электробритву в футляр.

— Большинство первых свиданий не затягиваются так надолго.

— Большущие тараканы?

— Едва ли ты захочешь знать подробности. И как выглядит миссис Вен-чинь?

— Миниатюрная и очень подвижная. Она тоже работала в «Сливках и сахаре», как и остальные. Обычно с ленча до вечера. Утром, когда все произошло, осталась дома.