Чтение онлайн

– Зачем? – осведомился Альваро.

– Хочу узнать ваше мнение.

– Едва ли. Вы слишком мало сомневаетесь в себе. Желаете не получить совет, а доказать мне свой талант. Увольте, сеньорита, я проживу и без доказательства.

Студентка покраснела, но не отступила:

– Отчасти вы правы: я думаю, что написала хорошо, и хочу показать. Но почему вы не даете мне шанса? Разве наставнику не радостно найти талант в ученице?

Альваро покачал головой:

– Ваш талант меркнет в слепящих лучах самомнения. Вы слишком дерзки и наглы. Это губит вас и как писателя, и как человека.

Она выпалила:

– Да ведь вы сам такой же!

Альваро молвил с улыбкой:

– Почувствуйте разницу, сеньорита. Я уверен лишь в одном: что я хорош. Но в творчестве, в сюжете книги - каждую черточку ставлю под сомнение. Например, я вовсе не уверен, что доктор убит. Если яд был, то, очевидно, медленный. Он действовал в теле несколько часов, пока не привел к гибели. И как же врач с многолетним опытом не заметил, что отравлен?..

– Речь о докторе Хуанесе? – спросила Золотое Перо.

Альваро опешил:

– Откуда вы знаете?

– Читала в газете про его смерть и сопоставила с вашими словами. Вы упустили очевидный факт: Гарсиа Хуанес умер в белом квартале. Это не могло быть убийством.

Да Силва поморщился.

– Здесь ваша правда, сеньорита. Ни один каталиец не поступил бы так… Но если хоть на минуту допустить, что это возможно… Согласитесь, смерть доктора полна странности! Умри он на черной земле, я твердо решил бы, что дело в яде.

Студентка пожала плечами:

– По моим сведениям, Гарсиа Хуанес был не таким уж хорошим врачом. Он мог просто перепутать лекарства и погибнуть от несчастного случая.

– Вот видите, сеньорита: у вас есть мнение даже о медицине. Скажите же на милость, чему я могу вас научить?

На центральной площади города Лацень играл духовой оркестр. Стояла середина дня, танцевальная площадка пустовала. Медным звукам оркестра внимала горстка посетителей летнего ресторана, пара часовых у ратуши да несколько кобыл у коновязи. На зло судьбе, не пославшей слушателей, музыканты с двойным усердием надували щеки. Пуще прочих старался тромбонист: закатив глаза, покачивался из стороны в сторону, будто в трансе. Его «фа-фа-фа» насквозь пропитывала грусть.

Поручик Дитрих фон Дорт пил чай в летнем ресторане и ожидал своего часа. Он был вызван для беседы в армейское отделение когтей кайзера к двум часам, оставалось минут пятьдесят. На душе было исключительно скверно.

Нет, предстоящая беседа его не волновала, поскольку являлась формальностью. За блестящую победу в бою у станции фон Дорта представили к повышению. А все производства в чинах заверяются когтями кайзера, потому-то его и вызвали на разговор. Майор когтей в приглашении напрямик называл Дитриха героем и обещал, что встреча займет не больше получаса.

Груз, лежавший на душе, имел иную причину. Эйфория победы, хмельная, как огненный шнапс, ушла на следующий день. А осталась — мучительная память о том, что он сделал. Эту память было не погасить привычными рассуждениями о воле господа. По меньшей мере трижды в тот день Дитрих поступил по своей личной воле, отнюдь не божьей. Он не спас Зейдвиста, не оттолкнул с пути пули, хотя имел на это время. Он принял командование на себя, хотя по уставу командовать должен был поручик Шпеер. И наконец, то, последнее, что Дитрих совершил уже после боя… Этот поступок больно было даже обозначить ясным словом. Ощущался он так, будто в душу Дитриха забили ржавый гвоздь.

Поверх чашки чаю поручик смотрел на площадь и думал: что здесь переменилось к лучшему? Лацень захватили три месяца назад. Что хорошего принесла городу власть кайзера? Что-то же принесла, верно?

Ну, по меньшей мере, стало чисто. Тогда, после отступления олландцев, площадь стояла истоптанная сапогами и заваленная конским дерьмом. А теперь — каждый булыжник блестит. Затем, играет оркестр. Правда, как-то грустно: фа-фа, фа-фа-фа-фа… Но играет же, никто не запрещает. Прохожие дангарские офицеры бросают монеты в коробку… Что еще есть на площади? Фонтан, он же — источник воды для горожан. К фонтану стоит очередь женщин с ведрами. Только женщины, ни одного мужика. Совесть Дитриха болезненно заныла, но он возразил ей: это просто совпадение! Не все олландские мужчины ушли на войну, даже четверть не ушла! Воюют здесь, в основном, дворяне, а простой люд пашет, как и в мирное время. Почему одни женщины у фонтана? Может, здесь так принято — чтобы по воду бабы ходили...

Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.

– Ай!..
– воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.

Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:

– Ай!

Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:

– Прошу, сударыня.

Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.

Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются — будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.

Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…

– Вы говорите по-дангарски?..
– спросил он со слабой надеждой.

– Кто вий сказать? Я не понимайт, - пролепетала барышня.

– Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.

Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.