Чтение онлайн

— Светослава Третьяковна в посаде живёт?

— Там; Миланья дом знает.

Чернавка в избу вошла, бочком вдоль стены прошла.

— Идите, что ль. Да не забудьте, что два платка она просила козьих.

Миланья в сени вышла, там спутницу свою дожидалась. Наумовна вслед за ней вышла, но на пороге остановилась.

— Простил ли ты меня, Хват Добрынич?

— Простил.

— Друг ты мне снова?

— Друг.

С радостью на сердце шла Гореслава к Светославе Третьяковне, теперь у неё одна беда была — болезнь Эльги.

Светослава Третьяковна была женой одного из черенских гостей и приходилась роднёй Добрыне Всеславичу — бабка её была сестриной меньшицы плотничьего деда, поэтому только у неё Белёна Игнатьевна и брала товары разные почти за бесценок.

Пожелтевшие принесли с собой месяц листопад. Берёзы-красавицы в разноцветных уборах стояли вдоль Быстрой. Девки, аукаясь, грибочки в ернике собирали. Несколько дней стояла година, редкая для осени; Нево ненадолго успокоилось перед лютым груднем; последние мореходы заводили свои ладьи в Черен.

Гореслава работала без устали, помогала Белёне Игнатьевне сушить хозяйские жупаны да голицы на низком осеннем солнышке. В тот день погожий несла она к Тёмной старую доху Егора Добрынича.

Как множество гривен поблёскивали на солнце листья кустарников, нежно трепетали на ветру сухие былинки.

Хорошо было на сердце у Наумовны, словно Даждьбог щитом своим осветил. Гореслава всегда привечала Бога солнца более других и поэтому не снимала никогда с пояса оберег-уточку с конской головой. Бог её, видно, тоже осеннему солнышку радовался: всё сегодня у девки в руках спорилось.

Шла Гореслава мимо поля, шла да на лес посматривала. Уж заждался её батюшка-леший, корит непутёвую за то, что долго в гости не заходила. Да, в родном печище Добромира давно уж послала бы её с незамужней Ярославой в лес по грибы-ягоды. Набрала бы девка полный кузовок, а опосля зерно бы в муку перемолола. Ничего, дедушка Леший, приду я к тебе в гости, принесу с собой гостинец.

У реки она Эльгу повстречала. Бледная она была, одни глаза на лице и остались. Рядом с ней, подложив на камень старый мужнину вотолу, сидела Всезвана Первяковна и бельё стирала.

— В избе бы постирала, да Зарница теперь там из-за всех кутов пыль метёт, — улыбнулась старостина жена, Наумовну заметив. — Ох, и холодна нынче вода!

— В конце листопада холодней будет, — тихо заметила Эльга, — такая, как в Норэгре.

— Ты всё так же в тот край спешишь, — Наумовна отложила в сторону доху и на руки подула — больно вода в реке холодна была.

— Нет, здесь я останусь. Не отпустит меня матушка, а батюшку не воротишь. В Черене родилась, тут мне и жизнь прожить.

— Шла бы ты домой, лапонька моя, — Всезвана Первяковна на дочь беспокойно посмотрела. — Только-только со двора; как бы снова в объятья лихорадок не попала.

— Хорошо, матушка, — Эльга отошла немного от реки, поплотнее свиту запахнула. — Долго ли тебе ещё работать?

— Нет, рукав один остался.

— Подожду я тебя, вместе пойдём.

… Шелестели листья под ногами; ветер жалобно, словно дитя малое, между деревьев плакал.

— Не люблю я листопад, — Эльга развязала пояс; свита по ногам забила. — Грустно мне становится, когда ветер воет.

— А мне для печали в печище времени не хватало: в поле я работала да в избе домостройничала.

— Нет, никогда я так не работала. Чернавка у нас одна была, Таланой звали. Вот она с зари до заката солнышка трудилась.

— Где ж она теперь?

— Сбежала. Слышала я, к свеям опять попала.

— Видела я в Черене много иноземных гостей; были среди них и те, кто свеями себя называли, но не слышала доселе, чтоб к ним кто из родного дома бежал.

— Не сама ж она к ним пришла, по глупости своей ушла со двора, а от глупости добра не жди. Продали они Талану какому-нибудь словенину или же к себе, в страну свейскую увезли.

Эльга вдруг замолчала; Гореслава её расспрашивать о чернавке больше не стала.

В доме плотника засела Наумовна за прялку, шерсть чесала, нить плела и думала о родном печище. Скоро грудень придёт, принесёт с собой Саврасую и кузнеца, что по замёршей дороге отвезёт к родным.

Летел листопад; словно листья с деревьев пролетали дни.

Наумовна вместе с Миланьей в лес по грибы-ягоды ходила тропинкой, что вдоль берега Нева бежала; и не боязно было им взбираться и спускаться по камням. Всё верно баяли люди: есть земля, где камней больше, чем травы, а сосны величаво смотрят вниз на воду.

Как-то раз довелось им увидеть, домой возвращаясь, как по берегу княжья гридня прочь от Черена уезжала. Ладно бежали холёные кони, поблёскивая мокрыми от росы спинами; молодцы горделиво в сёдлах сидели, а кто-то из них на гудке играл. И было их около дюжины.

— Кто-то дань не заплатил, — прошептала Миланья. Она щекой к шершавой сосенке прислонилась и тоскливым взглядом кметей провожала. И показалось тогда Наумовне, что остановился на мгновенье рыжий конь, и русый кметь поднял голову, посмотрел на неё. Но быстро скрылись за поворотом вершники, а Нево топот конских копыт заглушило.

Девки осторожно по тропинке спускались с полными кузовками к дороге, дождями размытой.

Над водой птицы кружили белые, крикливые, мореходов приветствовали

Гореслава на минутку замерла на середине тропы, чтобы посмотреть на Нево. Она увидела вдалеке полосатый парус, быстро к берегу приближавшийся.

— Снеккар, — объяснила Миланья. — На них гости заморские приплывают.

Полосатый парус трепетал на ветру, постепенно скрываясь за зеленью ёлочек-шатров. Снеккар покачивался на волнах; гребцы бодро поднимали и опускали вёсла в холодную воду; плеск её слабым эхом долетал до берега.