Чтение онлайн

— Нашла я тебе вадмалувую рубаху, штаны мои старые и материн фельдр. Эдда подберёт тебе что-нибудь на ноги и накормит. А теперь — брысь переодеваться. Эдда, проводи её.

— … Ничего, ничего, привыкнешь, плакать перестанешь, — Эдда зашивала разорванный рукав хозяйской рубахи и одновременно подливала молоко девушке в кружку. — Выпей, согрейся, я его специально для тебя подогрела.

Эдда мало походила на свейку, скорее на корелку. Она могла говорить и делать что-то одновременно. С хозяевами Эдда говорила немного насмешливо и холодно, всегда спокойно и безразлично, однако, к Гореславе она благоволила, была с ней даже ласкова.

Кроме неё в доме прислуживала глухая Норма, которая редко появлялась на кухне и выполняла всю чёрную работу.

Наумовна с удовольствием выпила ещё молока и посмотрела на огромное медное блюдо, висевшее над очагом.

— Значит, родные тебя Гореславой кликали.

Девушка кивнула и спрятала лицо в мокрых волосах.

— А хозяин Герслой назвал. Ты его пойми, имя у тебя мудрёное, не всяк и произнесёт. Не обижайся.

— Я и не обижаюсь, только не будет мне здесь житья.

— Почему же? Хозяева добрые, а хозяйская дочь только с виду такая важная, а на самом деле она даже Вьяна пожалеет, если его хозяин ударит.

— А кто этот Вьян?

— Пёс наш. Стар он уже, под ногами вертится, а пользы от него нет. Ну, согрелась?

— Согрелась.

— Иди теперь в конюшню, дай лошадям сена и приходи к Гевьюн. Она скажет, что делать.

Когда Гореслава входила в конюшню, она чуть не столкнулась с коротко стриженным корелом в старом сером кафтане. Он посторонился, давая ей дорогу. "Какой молчаливый", — подумала девушка.

В конюшне пахло сеном и лошадьми, которых было пять, и все крепкие, длинногривые. Гореслава быстро отыскала сено и принялась кормить лошадей. Один жеребец, чёрно-пегий с широкими ноздрями, попытался укусить её за руку; девушка отшатнулась и рассыпала сено. Она бросилась собирать его и снова увидела корела.

— Что ж так с сеном-то поступила, — засмеялся он. — Гвен всегда кусается, когда дует сивер. Да как зовут тебя, красавица? Меня Даном кличут.

— А меня родные Гореславой назвали, а здесь Герслой кличут.

— В полон попала?

— Не уберегли Боги.

— А я у Гаральда холопом пятый год.

— И ни разу бежать не пытался?

— Пытался. Три раза убегал, три раза ловили; хозяин по спине плёткой прохаживался. А теперь привык. Лучше с лошадьми спать, в тепле и сытости, чем с собаками битым под поветью.

— А я с рабской жизнью не свыкнусь, убегу и не найдут.

— Куда убежишь? Тропинок лесных ты не знаешь, и зима в дверь стучит. Живи себе, поживай, может, на волю отпустят.

— И веришь, что так жить можно?

— Нельзя, да приходится. Гаральд к рабам и пленникам добр; у него жизнь сладкой покажется, коли у Сигурда горя хлебнёшь. Месяца четыре всего прошло, как велел он пленных новогородцев убить за то, что те товарами своими поделиться не захотели.

Дан сам дал сена Гвену и ушёл куда-то.

На пороге дома Гореслава встретила Эймунду. Она была уже в другом киртеле и с затейливым ожерельем на шее.

— Герсла, ты уже знаешь Дана?

— Знаю.

— Вели ему заседлать Рамтеру. А ты помоги Эдде. Когда вернусь, поговорю с тобой.

Гордо держала голову свейка, как хозяйка говорила со служанкой. И вскоре поняла Наумовна почему: красавицу Эймунду ждали два молодых свея на могучих конях. Быстро уехала со двора Гаральдова дочь, словно облачко под дуновением ветерка, растворилась в холодном осеннем небе.

… Весь день Гореслава хлопотала подле Эдды: помогала ей еду готовить да посуду мыть, а вечером, делами уморённая, у очага на шкуре заснула.

Дождь — зануда целый день лился с небес, делал скалы неприступными для врагов и друзей. Нево разбушевалось, ни одна ладья больше не качалась на его волнах; все они сохли в сараях. Осень взяла своё.

В доме Гаральда все были заняты работой. Эдда готовила еду, поминутно помешивая что-то в горшке, пробовала и добавляла необходимые, по её мнению, травы. Гореслава заприметила, что свеи в Сигунвейне любили пищу с какими-то былинками. В кузне были аккуратно развешены пучки трав; многие Наумовна знала, потому что сама собирала в лесу возле печища: материнку, заячью кровь, планун.

Гаральд сидел в резном кресле возле очага, облокотившись о незамысловатый по сюжету ковёр из овечьей шерсти, сотканный его женой, и дремал под стук дождя.

Гевьюн над сундуками хлопотала, старую и рваную одёжу отбирала, а новую проветривала. Эймунда, ловко орудуя иглой, сшивала два полотнища шерстяной ткани, чтобы сделать некое подобие плаща с разрезами по бокам, а Гореслава ей помогала.

Заворчал во дворе Урих — косматый огромный пёс, который только Гаральда хозяином признавал. Всё громче и громче бурчал злобный Урих и наконец залаял в полный голос.

Хозяин поднялся со своего места, подошёл к двери. С улицы пахнуло сыростью; несколько капель дождя упало на порог.

— Зачем ты пришёл, Кнуд, — пёсье ворчание при звуке голоса Гаральда приумолкло. — Дождь не кончится до утра, а я не поплыву в непогоду.

— Сигурд зовёт тебя к себе.

— Пусть Рыжебородый немного обождёт.

— Ты испугался дождя, Гаральд?

— Нет, я только надену фельдр, Белобожник.

Хозяин вернулся в комнаты и пошёл к сундукам; услужливая Гевьюн подала ему серый фельдр. Снова хлопнула дверь, послышались удаляющиеся шаги.