Сны с собаками
Шрифт:
— Да ты же их заранее всех презираешь! — сказала как-то мне подружка.
У нее тоже есть ребенок. Правда, один — сынишка. Когда она приводит в дом какого-нибудь парня, заранее отводит малыша к своим родителям. И сразу объявляет парню, что у нее есть сын, но он сегодня ночует у ее родителей. Это совсем другой тип отношений. Она говорит мне, что я слишком многого хочу. И презираю людей за то, что они не могут быть такими, как мне хочется.
— Я вас заранее всех презираю, — могла бы я сказать этому парню. — Ну, это, всех… Мужчин…
Хотя бы честно!
Но я опоздала.
Потому что он уже сделал шаг вперед и поднял руку, чтобы коснулся моего плеча. Или щеки. Погладить. Нежно. И тут собака вырвалась, прыгнула вперед, на грудь ему, и повалила на траву. Ругательство сорвалось у него. Пастух барахтался, пытаясь сбросить с себя Дружка, а тот давил на его плечи и рычал в лицо. Того и гляди откусит нос.
Шутка ли — кто-то чужой хотел дотронуться до его хозяйки?
Насилу я заставила Дружка слушаться меня. Да и то он упирался, пока я тащила его прочь — а мне хотелось уйти быстрее, пока пастух не встал на ноги… Поднимется — тогда держись собака! И ее хозяйка…
Чего же я хотела? Это Димкин сон! Разве в его сне могла я завязать с кем-нибудь хотя бы легкое подобие романа? Да любого, кто бы вздумал только подойти ко мне, ждало бы наказание! Пусть этот парень благодарит судьбу, что еще жив. Скорей бежать! Я наклонилась к собаке — чего стоишь? Давай, вперед! И вдруг она лизнула меня в лицо. Я вздрогнула, и тут же подняла голову и огляделась. Мы с дочкой лежали обнявшись на траве, а сын уснул поодаль.
Я разбудила детей, сама вскочила на ноги.
Хотелось есть. Я ожидала, что родня будет копаться в огороде, и мы сможем тихонько проскользнуть в дом и там наскоро там перекусить. Но в воротах меня встретила одна из теток со словами:
— Пойдем, покажу, в чем будешь разогревать суп, а то всегда берешь не те кастрюли. А после все садитесь перебирать вишню.
Я шла через наш двор, а в спину мне говорили:
— Два таза ягоды стоят, вас дожидаются с утра. Нам что ли, из-за вас ночью варить варенье?
Выходило, что остаток дня у нас испорчен. Дело даже не в том, что мы будем до ночи выдавливать косточки из вишен. А в том, что тетки мои будут смотреть, как мы это делаем, и говорить каждую минуту, так или не так.
Если бы я могла не слышать их.
Если бы я могла совсем убрать эти часы из жизни. Умереть и снова ожить, когда удастся вырваться за калитку… Это почему-то казалось вполне выполнимым. Должно быть, потому, что в деревне жизнь и смерть стоят гораздо ближе друг к другу, чем в городе. Под разговоры теток хорошо думать о смерти. Смерть — она в лицах стариков. Тех, с кем здороваешься на улицах. В глазах у них виден другой мир, куда они скоро уйдут — как в глазах новорожденных можно увидеть мир, откуда они пришли.
Деревенские старики — не чета городским — благостные, умиротворенные. Они степенно говорят друг другу:
— Слышь, Марья, в магазин тюль завезли. Я взяла себе. И ты сходи. В гроб хорошо тюль-то класть.
А деревенские похороны, когда малышня сбегается поглядеть, как будут нести покойника? И потом, после этих похорон — сны, сны… Умерший является к тебе в куда как более страшном обличии, чем ты видела его нынче днем. И среди ночи ты приходишь к своей бабке под бочок…
А после, уже в городе, собрав назавтра портфель, почистив зубы на ночь, вдруг вспоминаешь в деталях тот, деревенский сон. И ничего, не страшно тебе уже. В город за тобой такие сны переселиться никак не могут… Они остались там, в деревне. Где всегда лето, потому что зимой туда тебя не возят. Сны там, где твоя бабка.
Бабки давно уж нет на свете. Остались тетки — дальняя родня… Они нас любят. И хотят, как лучше…
— Кто так выдавливает косточки! — в три голоса кричат они на мою дочь. И дальше — в третьем лице: — Мать ее не учит…
И все же в тот день нам была уготована еще и радость.
В сумерках, выскочив-таки на улицу с мячом, дети прибежали ко мне:
— Мама, щенки, щенки!
Щенки были в канаве у дороги. Рядом крутилась маленькая рыжая собачка с обвислыми сосками. Какая-то старуха отгоняла ее от щенков палкой.
— Я оставила себе одного, — объяснила мне старуха. — Один щенок — хорошо, а столько-то — зачем?
В ее глазах был другой мир. Поэтому все, что она скажет, не имело особого значения. Но она еще долго говорила — ругала слишком плодовитую собаку, и мне казалось, что она ругает за что-нибудь меня. В деревне всегда найдут, за что тебя ругать.
Потом старуха взяла свою собаку за ошейник и потащила по дороге. Собака была маленькая и не могла сопротивляться, только скулила.
Дети попрыгали в канаву. Щенков было четыре. Два уже умерли, а два хотели куда-то ползти, и у одного даже немного получалось ползать.
Родные чем-то занимались в сарае, и я смогла из холодильника взять банку молока, налить немного в блюдце и вынести на улицу.
Тот щенок, у которого получалось немного ползти, щекотно вылизывал с моей ладони молоко, а потом пищал, требуя добавки. Того, который не умел ползать, у дочери не получалось кормить, и когда я взяла его к себе, он тоже не мог есть, только намочил мордочку в молоке. Оно впитывалось в него всего, как в губку.
— Ты взрослый человек, — сказала мне моя тетка. — Зачем ты разрешила детям подобрать щенков? Неси обратно, где взяла.
— Куда, в канаву? — спросила я.
Дети ревели в голос.
— Забери их, — сказала другая тетка. — Я знаю, что надо сделать. Но это не при детях.
— Не отдам! — крикнула Танька.
Она схватила обоих щенков и бросилась с ними по улице. Мы с сыном побежали вслед за ней.
В потемках сидели на лугу под ветлами. Там, где я видела старуху. И чуть поодаль — пастуха. Приснится же… Было свежо. Пора было мыть ноги и спать. Мы так и не придумали, где спрячем щенков.
Когда вернулись домой, одна моя тетка спросила: