Собрание, Шварц Елена Андреевна

Собрание

на обложку

Шварц Елена Андреевна

Шрифт:

6. Лабиринт

Вот Матрена потерялась На лугу, на лугу, Мы бежали, восклицали: Угу-гуй, угу-гу. Только след мы отыскали, Только хлеб мы обретали, Что Девица потеряла на бегу. Вот глядим — лежит сухая корка хлеба, Но, чудесная, растет, Давит сок из ягод неба, Подымает свод. Мы на хлеб на той напали, Стали грызть со всех концов, Вдруг Матрену там отыщем, С нею Киев и отцов. Феодосий — он гундосый, он такой, Он — безногий, красноглазый, он — плохой. "Ах зачем, ах зачем я в краюху вбежал? Как в болоте увяз, как в навозе застрял. Мягкий хлеб, теплый хлеб, Тесный пористый путь, Я оглох, я ослеп, Я теперь — кто-нибудь". Вот Федула вбежала С другого конца, У ней нос набекрень, Язвой рот в пол-лица. И Пахом-живоглот, И мордастый Максим, Все вбежали во хлеб И колышутся с ним. Понеслись они все, Кто безглаз, кто горбат, Прямо к центру земли, Как четверка мышат. Как там сытно, тепло, Не задохнутся там. Жаркий хлеб на крови Со слезой пополам. Они взад и вперед, Они вниз — к небесам, Нет Матрены нигде, Закружилися там. Тут прохожий прошел, Странник некий чужой, Он и съел этот хлеб Пеклеванный и злой. И четыре юрода В его животах Говорили на сто десяти Языках. И в его-то крови Они вольно живут, То ли он их несет, Ноги в Киев несут.

Эпилог

Я шла, чертила угольком По туче — что пристала? И в страшный заходила дом, Невидимою стала. Но и невидимая я Шептала и крестилась, И долго в темноте рука, Бледнея, все светилась. Чужое сердце сразу стало, Как будто кто отрезал бритвой, И в нем сама себя шептала Исусова молитва. Пост-эпилог Ты был там, путник? Ты прочел Пергамент темный старцев строгих, Что улием бессонных пчел Уж не о мире молят, а о Боге.

1994

ЛЕСНОЙ ОТШЕЛЬНИК

На звезду молился столпник всею ночью — Бо она лежала на востоке, И ему не удивлялись звери, Ведь они не удивятся даже — Если Бог придет к ним одинокий. (Но они немного удивятся, Если человек подарит хлеба), А святой молился неустанно На икону ночи, сполох неба. И к утру ему казаться стало, Что внутри звезды он, как в пещере, В цитрусе и в кожуре сиянья, И вокруг него ходили звери, Как вокруг сияющей березы, Так смотрел он долго на мерцанье, Что входил во света сердцевину, Там внутри о бессловесных всех Он молил за нищую скотину. Да и все мы бессловесны, все, Безъязыким стал и он с зарею, Всё вокруг — в тумане и росе, А звезда плыла уж под землею.

1995

ЛОЦИЯ НОЧИ

Книга поэм [31]

Горбатый миг

В Сингапуре пестрых дней В розовой кружася лодке, По волнам веселой водки Я ныряла средь теней, Счеловеченных неловко. Горою вспучился залив. Миг, нечто значащий, горбат. И звезд вдруг удлинились гвоздья. Сосен мерзнущие гроздья — Тяжкий зимний виноград — Он чуть подсолен, чуть в укор. Чего ты вздыбился, залив? Но он молчит, как будто горд, Что к небу бросил, не спросив, Зеленый непрозрачный горб.

СПб.: Советский писатель, 1993.

ISBN 5-265-01935-9

Обложка Александра Помпеева.

С.3-10.

2 (Пробуждение)

Заката острая игла Кровавая накалена, Прямо в сердце впиться хочет, В сердце, слабое со сна. Болят соски — натерты Небритою щекой. Ты мне чужой, как мертвый, Мертвец не так чужой. В зеркало косо взгляну — Глаза камикадзе, Только светлей, Да сигарета пыхтит веселей И небрежней. Вдруг быстро и нежно Мандолина возле уха Пробежала бойким пони, Только-только я проснулась, А корабль дня уж тонет. Засыпала на рассвете И проснулась я под вечер, И неделями мне светят Только лампы, спички, свечи. Пахнет блуд кавказской травкой, И козел бежит к козлице — Для кого-то они блюдо, Для кого-то они боги, Для кого-то облака. И зме и шипенье в страсти, Потные хладеют руки — На краю как будто счастья И в краю смертельной скуки.

О несданные бутылки, Обниму вас, соберу вас, Ваши шеи и затылки, С вами я спущусь в подвал, Где лампа тонко Пищит и будто бы чадит, Где очередь стоит Обиженным ребенком. Бог тоже там, но Он пока молчит, Хоть слышит Он молитву из бочонка. Он запах перегара, водки, гнили Вдруг превратит в чистейшую из лилий. И всё, что стоило нам слез, И всё, что было нам как груз, И вся тоска уйдет в навоз, Чтоб дивный сад на нем возрос Для Диониса и для Муз.

Я в заснеженном Египте, Я в развале пирамид — Будто кто глушил пространство, Бросил страшный динамит. Зачем комета к нам летит? Зачем ты вспучился, залив? Ответ лежит под белым дном, Драконом невысоких гор, Как дева на ветру шарф о м, Загородился. И побережье всё как спальня, Где детский сад в свой тихий час резвился, Где в перьях и подушках пол, Сползли матрасы, клочья ваты… Что значит этот миг горбатый? И что сломалось нынче в мире? Хоть не узнать нам нипочем, Мы все гадаем — кто на чем: На воске кто, кто — на Шекспире. Быть может, просто чернь минут Задумала времен сверженье, Но потерпела пораженье, И белый царствует террор. В небытие мятежников угонят. Как, впрочем, всех. Рисунок на ладони Сместился. Куда-то линии полезли, И я гляжу в глаза созвездий, Подернутых молочной пленкой, — Щенка невиннее, ребенка, Они не знают ничего. Ветшает ткань небес, Свежа одна лишь булка. Луна свисает ухом недоумка, Куда блохою космонавт залез.

Как женщина, когда она в разводе, Румянится, и шьет, и красит брови, — Паук, когда и мух-то нет в заводе, Уж в январе свой цепкий ромб готовит. И я вот так — иду сдавать бутылки, Хотя на сигареты мне б хватило, Так жалко их — как будто я на рынке, Они — цыплята, я их год растила, Они звенят, они пищат в корзинке.

Гляну в зеркало — и снова детский вид, Время, что ли, во мне стоит? И сломались во мне часы? И не слышу я свиста косы? И я опять подросток нервный, То жалко грубый, то манерный? И запылились только веки, С них не смахнуть уже вовеки Пыльцу дорожную времен.

Ночью проснулась от крика — Да это же мне подпиливают переносицу: Два-три взмаха напильником, И путь от глаза до глаза Опасен — грозит обвалом. Ах, горб лица, и ты болишь! Вселенную уронили ребенком, И она всё еще плачет. Она горбата. Я видела вчера горбунью юную в аптеке, Она торговала — такая веселая, впрочем. Мужчина в одежде рабочей Попросил у нее презервативы, Так беззащитно и кокетливо Она ему их подала И улыбнулась так приветливо… Чужая боль — как музыкант за стенкой: Мозг раскололся, и любая белка Его достанет сточенным когтём, Дыша, кусая мелко-мелко И в лапках комкая, — для друга своего Несет комочек в домик поднебесный, Чтоб вместе слопать им святое вещество И снова ждать, когда оно воскреснет.

Что же значил этот миг? Отчего он стал горбат? Но что-то значил он. Я слышала какой-то крик, Какой-то странный был ожог. Быть может, в стакан вселенной Брошен яд, Комет ужасный порошок, Но в жилах космоса еще не растворился? Гадалки говорят: верней всего, Что в будущем году враг человечества родится, И, может, в этот миг родители его Решили пожениться.