Собрание, Шварц Елена Андреевна

Собрание

на обложку

Шварц Елена Андреевна

Шрифт:

Под языком у жизни жало — Сначала будто все ласкала, Потом колола и кусала, Кровавым ядом напитала, И ядовитою я стала. И вот сижу я бритой нищей, Что деточек своих пожрала, На гноище, на пепелище О корочке всех умоляла. А темной ночью из подвала Червонец красный доставала И то плевала, то сосала, То плакала, то целовала, То снова в землю зарывала. Так что же это там у ней? Душа? Талант? Любовь? Иль чья-то спекшаяся кровь? Она как жизнь — Кощей, Та тоже что-то прячет в нас, Или от нас, скорей. Ах что? Да голубой алмаз, В нем горсточку червей.

11. Путешествие мертвого дерева

Деревья свечи все зажгли И машут головами, И лес мерцает и дрожит, Марии он принадлежит — Весь с хладными зверями. В тот миг, как било Рождество, Их души вышли из оков И время, вывихнувшись чуть, Скрепясь, пустилось в путь. И древо ловкое одно Выходит из ворот И по сугробам прыг да скок С зажженною свечой, И в горний Вифлеем бредет — За ним бы нам с тобой! Волхвом, царем оно идет, Живой горящей лирой И мой браслет в корнях несет, В стволе — вино и мирру. 1980

Грубыми средствами не достичь блаженства

(Horror eroticus)

Уж так-то, Муза, мы с тобой сжилися, Притерлись уж друг к другу, как супруги. Я не скажу, подумаю — явися, Вверх венами протягиваю руки. И слышу шаг любимый, быстрый, лисий.

В темноте ночей любовных Расцветают души как фиалки. Хоть текучи и благоуханны, Но, невзрачные, они так жалки. Грех цветет ли в животе, Как полярное сиянье, Отвращенье, дикий страх — Плод от чресел содроганья. Дети, ваши все догадки Не так страшны, так же — гадки. Ты зачем Цветок плоти С двумя несорванными лепестками Хвастливо так показывал? Этим что сказать хотел? Что этим доказывал? Верно, хочется тебе Деву разломать, как жареную курицу, Как спелый красный апельсин, И разорвать, и разодрать, И соком смерти напитать До самых жизни до глубин. Разве ты виноват? Против воли — тупое жало Вздымается из брюха кинжалом И несет томительную смерть. Все идут путем греха, Плюнуть — кто осмелится посметь, Не вкусить, взглянув издалека? А ведь он бы мог не умереть.

2. Сон

Бегу по улице, а он за мной — Взгляд будто свернутый гад, А под плащом — автомат. Ах, трамвай, увези, унеси поскорей! Оглянулась — стоит у дверей. И скрежещет, и лязгает алый трамвай, Ах, спаси меня, Господи, и не отдай! Я — в церковь. Рушусь вся перед иконой, И пули визг, и вдрызг стекло со звоном, И черная дыра во лбу Мадонны. Я — за алтарь. По колокольне — вверх. Но он за мной — неотвратим, как грех. К стене прижал и задирает платье, И жадно, быстро заключил в объятья, И, потный, гладит грудь поспешно (Я мраморная вся уже от страха), Целует, наклонясь, пупок, Потом с улыбкой ломаной и нежной Он автомат прилаживает к паху И нажимает спусковой крючок.

Горькое яблоко выросло в райском саду. Так похожа страсть на убийство. От блуда делается душа Прыгучей, свободной И непривязанной, как после смерти. Что же? Чем утешить? Мы — трупы, Мы трупы с тобой, в пятнах тьмы. Так и будем вести себя, будто трупы, Захороненные в одной могиле, Летучий смешаем прах. Хоть меня до греха раскаянье мучит и страх, Ночь связала нас клейкой лентой, Пахнет чужими вещами, настойкой разлитой и «Кентом», Входит бесшумно Дракон о семи головах.

Как ссадина, синяк, любовь пройдет. Но вот она болит еще, цветет. Казалось, жизнь идет наоборот — Увял мой мозг, расцвел живот. Как пена он, как воздух легким стал — Живот расцвел, а мозг увял. Но он вернется, станет он Гнездом для двух кочующих ворон. Начнется половодье ли, содом, Но он всплывет — вороний крепкий дом. Войди же в кровь мою, как в новую тюрьму, А я войду в твою, И превратимся в тьму. Овца к овце — какой же грех? От страха, а не для утех. Начнется половодье ли, содом, Но он всплывет — вороний крепкий дом.

Утро. Французское знамя (Зачем оно здесь?) на дверях, Алые синяки на руках, Записка лежит в головах. Глаз скошу и читаю (Лень шевельнуть рукой) Слово одно только — «злая». Сам ты — я думаю — злой. Тело поет — зачем? Окурок с полу возьму, Дева ли, или шлюха, Столетняя злая старуха, — Я уж сама не пойму. Разве и он виноват? Закон естества такой. Может, он сам не рад, Пятку зря целовал, Зря называл сестрой. Бог с ним. А память плывет: Толстый уродливый грек Робко дитя растлевал, Так до конца не растлил. Все же и он человек: Папой просил называть, Слушаться старших учил. Сладко в крови поет Перестоявшийся пыл, Ленью в костях заныл, Все же — сладость во всем. Иду, подпрыгивая, Не чувствуя кожи. Вспыхнет в памяти стыд — Чуть подвою, пугая прохожих. Только луна не ласкает, Солнце, лаская, блестит.

6. След Солнца

Долго смотрела в рассветное солнце — Сердцем, толчками вставало оно. Закрыла глаза. А на изнанке век Жжется зеленое малое пятнышко И взорвалось изнутри ослепительным блеском, Стало кровавым. А в центре Распятый стоял человек. Взрыв световой Превратил его в пентаграмму. Так я смотрела в свою Рассветную тайную ночь, Где цвели зелено-красные зерна.

Морем Дождей, темным глазом своим Правым горько Луна поглядела В меня через синий дым И в кудрявую тучу влетела. Круглый шкаф она, вся железная, В ней книга лежит голубиная, А нами правит сила змеиная. Правит нежная.

Нет, не холод вокруг, не зима, Ветки по плечи в цветах, Ну так измыслю сугроб, Лягу в пушистый гроб — Синий мороз в глазах. Как коровья лепешка, тепла Среди холода мглы — как земля В декабре мировом, Пусть я замерзну в июне, Не черемуха — снег на лице моем. Смертью блаженных умру, Синим и чистым льдом Я засияю в жару.