Чтение онлайн

— Правильно. Но что ты предлагаешь? — задумчиво спросил Душко, ковыряя ногой в снегу.

— Ворвемся в город и убьем кого-нибудь из агентов. Я знаю, где они живут. Это было бы важно для товарищей в городе. После провала подняло бы их дух, — сказал Гаравко, на котором была форма недичевского жандарма.

— Этого мало. Какие там агенты! Я бы забросал гранатами крайскоманду [56] . Об этом деле, пожалуй, и Гитлер услышит, — предложил косоватый Шиля, бывший портновский подмастерье, толстощекий юноша с закрученными вверх усиками. Он был известным в отряде подрывником, о дерзости и хладнокровии которого слагались легенды. Его считали также и лучшим шатровцом [57] в отряде, или, как он сам о себе высказывался, «человеком, который говорит на двух языках».

— Да на что это нам! — заметил Вуксан. — Лучше уж поджечь гараж. Там, наверно, есть бензин. Это нанесет материальный ущерб врагам.

— Я предлагаю разделиться: двое пойдут поджигать гараж, а двое на ликвидацию агентов. У нас есть немецкая одежда и каски… — предложил Гаравко и заговорил о подробностях дела и о подготовке к нему.

— А Малиша подождет нас здесь… — сказал Душко и при этом подумал: «На всякий случай. Пусть хоть он один останется от отряда, чтобы рассказать, что было с нами.». Его мысль поняли все и согласились с ним.

Малиша, который за все время не проронил ни слова и только неподвижно глядел на приклад винтовки, вздрогнул, когда услышал свое имя. Он тут же сердито заявил, что тоже пойдет бить врага. Партизаны воспротивились этому, а Вуксан просто-напросто воспользовался своим правом командира. Малиша замолчал.

На следующую ночь, когда все было готово, они впятером отправились в город. Миновав сторожевые посты и перебравшись через рвы, обнесенные колючей проволокой, партизаны подошли к кладбищу, расположенному на самой окраине города.

Кроме крестьянина Уроша — неуклюжего верзилы в коротком и тесном для него немецком мундире, — все четверо были городскими жителями; они свободно себя чувствовали меж городских домов, окруженных садами и огородами. Все города в Сербии имеют такие полусельские окраины. Голова и руки этих городов — в торговле, в мастерских, в мелкой промышленности, в государственных учреждениях, а ноги попрежнему остались в кукурузных полях; фабричных труб было еще недостаточно, чтобы вытащить и ноги.

Проходя мимо огородов и садов, Шиля припоминал детство и шептал на ухо Душке о своих налетах на грецкие орехи. Вуксан не останавливал их. В доме, где они провели последние сутки, они непрестанно разговаривали о чем угодно, только не о роте. Так было и теперь.

На кладбище они остановились, чтобы передохнуть и еще раз обо всем договориться. Вуксан и Шиля подожгут гараж, находящийся в центре города, а Душко, Гаравко и Урош ликвидируют двух наиболее отличившихся агентов Специальной полиции и гестапо.

На кладбищенской улице, по которой они должны были пройти, из кофейни «Пиштольджия» слышалась громкая болтовня болгар. Вуксан и Гаравко пошли разведать.

После того как они возвратились, с кладбища вышла пятерка «немецкого» патруля и, ловко обойдя стражу, направилась по улице с надвинутыми на глаза шлемами. Улица была пустынна. С высоких столбов на далекое расстояние падали из прожекторов рассеянные снопы света; снег блестел голубыми искрами. Стоял полицейский час. В домах было темно, ворота — заперты. Город томился в принудительном покое. Топот оккупантских патрулей угнетал, лишал сна.

— Знаешь, что бы я сделал? — шепнул Шиля Вуксану.

— Что?

— Приставил бы ствол к забору и побежал — вот бы поднялся треск. Обыватели сразу бы решили, что это пулемет строчит у них под окнами.

Вуксан рассердился и потребовал, чтобы Шиля был более серьезным.

Вместе они шли недолго. Гаравко, «недичевский унтер-офицер», с Душко и Урошем, «немцами» из «фельд-жандармерии», вошли во двор, где жил гестаповец Петкович, главный немецкий агент в депо и на мыловаренном заводе. Он провалил партийные организации на заводе и в депо, составил списки рабочих для отправки в Германию, а после у родственников выуживал деньги и вещи, обещая «вытащить» отправленных. Гаравко хорошо знал Петковича — тот когда-то был его мастером.

Втроем они быстро перескочили через забор и на цыпочках приблизились к освещенному окну. Дом был приземистый, окошко низкое. Из радиоприемника тихо лилась музыка джаза. Гаравко заглянул. Петкович был в пижаме, он сидел за столом, перед ним был развернутый «Сигнал» — немецкий иллюстрированный журнал. Жена его лежала в постели, покрытая красным одеялом; она подложила под голову свои полные белые руки и, склонившись, слушала мужа. Он говорил ей о каких-то деньгах.

— Господи, Миле, ну зачем нам эти деньги? — говорила она. — Это грязная бумага, которая ничего не стоит. Военные деньги печатают, как газеты. Почему мы не покупаем вещей? В доме многого недостает. Мне даже стыдно, когда люди приходят.

Гаравко дрожал от волнения. Забывшись, он прижался носом к стеклу, стараясь рассмотреть, нет ли на столе револьвера. На улице послышался стук деревянных башмаков. Они присели. В городе время от времени раздавались одиночные ружейные выстрелы. Прошел патруль. Гаравко поднялся и снова приник к окну.

— Ну иди, Миле, я спать хочу… Иди, котик… Шалунишка мой милый… — ласково говорила жена. Она потянулась всем телом, и от этого движения из-под одеяла выглянуло ее обнаженное колено.

— Пора, — шепнул Гаравко и, покашливая, легко направился к двери. Он поднялся на низенькое крылечко и постучал в стеклянную дверь.

— Кто там? — громко спросил Петкович.

— Полиция! Отворить! — строго ответил Гаравко.

В прихожей зажегся свет. Петкович отдернул занавеску и, заметив «недичевца» и «немца», открыл дверь.

Гаравко приставил к его груди винтовку и крикнул:

— Руки вверх! Ты арестован!

Петкович растерялся. Что-то знакомое было в голосе и фигуре человека, стоявшего перед ним. Кажется, он его узнал. Агент подался назад и, стараясь показать, что ничего не понимает, забормотал:

— Я — Милан Петкович… Вы ошиблись…

— Нет, не ошиблись! Ты-то нам и нужен!

Между тем в прихожую протиснулся Урош и закрыл за собой дверь. Гаравко сделал ему знак глазами, чтобы он шел в спальню. Жена Петковича уже встала с кровати и судорожно застегивала ночную рубашку.

— Если вздумаешь кричать — буду стрелять! — тихо, но внушительно сказал Урош.

— Простите, что это значит? Это какое-то недоразумение, — не скрывая удивления, но все же спокойно сказала женщина.

Гаравко втолкнул Петковича в комнату. Урош задернул занавеску.