Чтение онлайн

А ещё я любил ее. И представлял, как в этой спальне она снимет с себя волчьи шкуры, воображал, как сверкнут её глаза. Я плакал, но не позволял слезам попадать на сухие страницы. Они должны были оставаться сухими.

Тогда я придумал правило, которому подчинил жизнь: «Сначала дело — потом страх». Я рвал бумагу и повторял эти слова, вновь и вновь, не давая себе думать ни о чем другом. Я ждал того мига, когда смогу, убежав в лес, упасть без сил и рыдать, проклинать себя всласть. Но эту честь ещё нужно было заслужить.

Эмкири вернулась через два дня. У меня было достаточно времени, чтобы приготовиться, достаточно возможностей всё убрать и раскаяться. Но я затаился в спальне и ждал. В полной темноте я слышал, как внизу отворяется дверь, хлопает. Легкие шаги, которых не различить было, даже находясь рядом, я теперь слышал так, будто сам стал вампиром. Я перестал дышать, мое сердце перестало биться, лишь одна мысль вопреки смерти удерживала меня По Эту Сторону: «Сначала дело — потом страх».

«Санат!» — позвала она, и в её голосе я различил недовольство. Моя госпожа недовольна мною! Кровь звала к ней, вниз, но я стоял неподвижно, закрыв глаза, и ждал.

Эмкири позвала ещё несколько раз, потом начала искать. Она напевала, и сначала мне сделалось дурно. Она ведь ни о чем не подозревает, а я нанесу ей такой удар в спину! Потом сделалось страшно — а что если все мои приготовления ничего не значат? Что если она лишь улыбнётся, погасит огонь взмахом руки и позовет ужинать? На смену страху пришла надежда. Но я продолжал ждать, а она — искать.

Я слышал, как она бродит по второму этажу. Я чувствовал, как она заглядывает в библиотеку. Знала ли она, как я старался сокрыть следы своего преступления, ставя на полки пустые переплеты? Нет, не знала. Эмкири не задержалась там, пошла дальше.

Вот скрипнули ступеньки лестницы под её ногами. Если бы я мог дышать меньше, чем не дышать вообще! Я ждал, ждал, ждал и молил Реку заставить её уйти. Пусть она просто уйдёт. Почему бы вечной вампирше вдруг не подумать, что ей осточертел этот дом, этот мальчишка, да и эта половина мира. Пусть возьмёт, да и улетит прочь! Почему не сейчас?..

Но Эмкири шла, звала меня нежным голосом, и вот толкнула дверь в спальню. В ту самую спальню.

У меня закружилась голова, перед глазами поплыли разноцветные пятна, и показалось, будто я вижу её глазами. Вот она стоит на пороге спальни, заваленной грудами мятой бумаги. Свечи горят в канделябрах. В постели лежит человек, с головой накрытый одеялом.

«Санат? — удивилась Эмкири. — Что ты здесь устроил, глупый мальчишка? Что это — мои книги? Такое у людей представление о романтике?»

Бумаги зашуршали у нее под ногами. Вот она подошла к кровати, протянула руку, коснулась одеяла, дёрнула на себя…

Я вдохнул и выдохнул.

Я толкнул дверь и шагнул вперёд.

Я поднял самострел.

Эмкири слышала за спиной моё движение, но не успела среагировать. Сначала она увидела свернутую кучу простыней под одеялом. Потом поняла, что одеяло подалось слишком уж тяжело. Успела ли она сообразить, что к нему были прикреплены нити? Нити, которые тянулись к канделябрам.

Эмкири сама обрушила свечи, и пламя взвилось до потолка. Она повернулась, чтобы бежать, но в дверях стоял я.

«Сначала дело, — сказал я себе, спуская тетиву. — Потом — страх».

Эмкири научила меня стрелять без промаха, и стрела пробила ей грудь. Она упала на кровать, которую уже захватывал огонь.

Я спешно сменил стрелу. Руки начали дрожать, но я понимал: нужно время. Нужно ещё немного времени, чтобы огонь успел сделать то, чего я сделать не смогу.

Я выстрелил, когда она приподнялась, и стрела пробила ей лицо. Только тогда я захлопнул дверь и подпер её самострелом так, чтобы открыть изнутри было нельзя.

Бросился вниз. Схватил мешок с припасами. Вылетел наружу, добежал до края поляны и обернулся.

Маленький одноэтажный домик горел. Дым и языки огня вырывались из окон. Пламя гудело, что-то обрушивалось внутри, и… Я слышал крик. Далекий, беспомощный, одинокий крик той, что стала моей первой любовью и первой жертвой. Той, чей яд всё ещё жил в моих венах и отзывался, вопил в унисон госпоже.

Я пятился до тех пор, пока дом не пропал из виду, потом развернулся и побежал.

Бежал всю ночь, плакал, смеялся, но не остановился ни разу.

А к утру, когда взошло солнце, я выскочил из леса в родную деревню. Эмкири умерла, — понял я в тот миг. И её волшебство закончилось. От этой мысли, от усталости, от того безумия, что прошло через мою голову, я потерял сознание, и меня подхватил на руки человек, который проходил мимо. Кузнец. Его звали Ратканон.

Кастилос замолчал. Ирабиль кусала губы, думая, что бы сказать, как утешить, и будет ли уместно хотя бы коснуться его лежащей на столе ладони.

— Значит, — сказал Роткир, — ты разок таки кувыркался с Эмкири-охотницей?

Кастилос и принцесса посмотрели на него. Ирабиль пыталась заставить себя не верить ушам: ну не мог же он на самом деле сморозить такое!

Роткир одобрительно кивнул:

— Уважаю, что сказать. Мужик.

Потом он зевнул и поднялся из-за стола. Добрел до одной из коек и рухнул на нее. В мире Роткира не существовало сложных чувств и переживаний. Самое сложное, что он испытывал, — это внезапное превращение в вампира. А вся история Кастилоса была для него пустым звуком. Любил Эмкири? Ну, у вас же было, так что все отлично. Убил ее? Ну, она же убила бы тебя, так что ты прав. Дом сгорел, а теперь стоит на месте, как ни в чем не бывало? Ну, стоит же. Главное, чтоб не сгорел, пока мы здесь.

Кастилос тоже встал. Молча собрал посуду со стола, пошел к выходу.

— Погоди, — пролепетала Ирабиль. — Давай, я…

— Не нужно. Хочу побыть один. Ложись спать, ты устала.

Когда дверь за ним захлопнулась, принцесса ещё раз огляделась. Была здесь и лохань, и несколько котелков, в которых можно было бы нагреть воды. Она углядела даже веревку, на которую можно было бы повесить простыню и помыться, не боясь привлечь чужих глаз. Но стоило лишь подумать обо всех этих хлопотах, как глаза начинали слипаться.