Чтение онлайн

И Робинзон ещё раз приподнял фуражку. Во-первых, его знания могли очень пригодиться юным морякам из будущего Дворца пионеров. А во-вторых, мистер Понч ещё не отменял предложения.

Пока Робинзон, Солнышкин и Бурун занимались в подшкиперской вязкой морских узлов, над палубой «Даёшь!» посвистывал ветер и носились хлопья крупного полярного снега.

И когда все трое вышли на палубу, пароход походил на лёгкий новогодний сугроб. На поручни намерзал лёд. На винтах, издавая звон, висели сосульки. Но самая большая торчала под иллюминатором Морякова, так как капитан никогда его не закрывал.

— Убьёт! — ахнул Бурун. — Кого-нибудь убьёт! Нужно немедленно срубить. — И, побежав в подшкиперскую, он вернулся с киркой и подвеской в руках.

— Полезу я, — сказал Солнышкин.

— Почему это ты? — хватая ртом снежинки, удивился Бурун, который очень хотел показать Робинзону настоящую морскую работу.

— Потому что я моложе! — сказал Солнышкин.

— Так, по-твоему, я стар? — повернулся к нему возмущённый Бурун.

Снежинки испуганно отлетели от него в сторону.

Кажется, готов был разгореться лёгкий скандал, но тут вмешался Мирон Иваныч:

— Позвольте-ка мне взяться за это дело! — Старому Робинзону хотелось доказать, что он ещё тоже годится на серьёзное дело.

— Вам? — спросил, мигая, Бурун.

— Да! — Робинзон привычным движением взялся за кирку.

А Солнышкин бросился наверх привязывать подвеску.

«Даёшь!» взбегал с волны на волну. Капитан Моряков быстро ходил по рубке. Антарктическая прохлада бодрила его. Среди летящего снега ему то и дело виделись мужественные лица членов его экипажа, и капитану хотелось скорей взяться за краски. Именно таким — среди брызг и штормового ветра — Моряков мечтал написать портрет старого Робинзона.

Он спустился в каюту, взял палитру, кисть и, напевая «Что это, братцы, за пароход?», направился к стоящему у иллюминатора холсту. Внезапно капитан пошатнулся. В иллюминаторе стоял великолепный портрет Робинзона! Моряков тряхнул головой, но видение не пропадало. Прекрасный портрет, выполненный рукой настоящего художника! Старик сидел среди красивых ледяных наплывов и работал киркой. В робе, с развевающимися от ветра волосами и брызгами на лице.

— Неужели я его уже написал? — изумился капитан. — Интересно! — нахмурился он. — Вот только нос старику я, кажется, немного испортил!

Моряков поднял кисть, взглянул исподлобья на портрет и посадил на переносицу старику алый мазок.

Портрет вдруг мигнул и улыбнулся.

Да, свежий воздух и вдохновение творили сегодня с Моряковым что-то невероятное! Он нагнулся к портрету поближе, и в это время старик вытер только что посаженное пятно. Портрет спорил с художником! И тут в иллюминатор просунулась настоящая живая рука.

Моряков мягко упал в кресло. Минуту он посидел молча, а потом воскликнул: «Боже мой!» — и засмеялся. Но в следующую минуту он энергично поднялся:

— Мирон Иваныч, не двигайтесь! Не двигайтесь! Это будет моё лучшее произведение!

Внизу, приплясывая на снежном ветру, Солнышкин и Бурун вздыхали:

— Интересно, что он так долго там делает?

Робинзон скалывал лёд, а Моряков писал самое лучшее в своей жизни полотно.

Сейчас оно висит в Океанском морском музее напротив входа.

И когда бывалые моряки заходят туда, они вдруг останавливаются и говорят:

— Здравствуйте, Мирон Иваныч! — И почти все удивляются, потому что не слышат ответа: до того, как уйти в плавание, старый Робинзон всегда был очень вежливым.

Пионерчиков был в восторге от Перчикова. Отказаться от целого острова, проявить себя таким дипломатом, получить титул вождя племени и ни капельки не задрать нос! Это было по-пионерски. Это было по-товарищески. Пионерчиков просто влюбился в Перчикова и готов был делиться с ним любой радостью и печалью.

Однажды вечером, когда Солнышкин и Перчиков под вой ветра перебирали кораллы, раскрасневшийся юный штурман вбежал к ним в каюту в сверкающей от снега шубе и крикнул:

— Перчиков, я, кажется, напишу стихи!

— Это здорово, — сказал Перчиков. — Но о чем?

— Не о чём, а о ком, — возразил Солнышкин, и лежавший рядом Верный завилял хвостом.

— О ком? — вдруг покраснев, спросил Пионерчиков.

— Знаем, — усмехнулся Солнышкин. И пёс весело взвизгнул: он-то знал, кто угощал его каждый день вкусными косточками. Да и вся команда видела, как старательно помогает Пионерчиков буфетчице Марине наводить порядок и убирать посуду, но все только по-доброму улыбались: вот это по-пионерски!

И лишь артельщик из-за угла как-то противно произносил своё любимое «хе-хе».

— Ну и хорошо, что знаете, — вспыхнул Пионерчиков, — а я всё равно напишу стихи.

— Правильно, — сказал Перчиков.

— Я просто не знаю, что со мной случилось. — Глаза у Пионерчикова загорелись. — Но я бы для неё обошёл все океаны, я бы для неё показал такие фигуры на коньках!

— Среди айсбергов, — заметил Солнышкин.

— И среди айсбергов! Жаль, только, нет коньков!

— И айсберга тоже! — ухмыльнулся Солнышкин.

Но сказал он это явно преждевременно.

Сверху раздался свисток вперёдсмотрящего, и сумрак озарился таким светом, будто в небе повис светляк в тысячу ватт. В каюте повеяло внезапным холодом.

Прямо перед «Даёшь!» возник откуда-то громадный айсберг.

— Осторожно! — кричал Моряков.

Все выбежали на палубу. Солнышкин схватил копьё Перчикова и вонзил в льдину. Моряков уже упирался в неё руками и толкал вперёд. И только Пионерчиков, увидев у борта Марину, остановился, готовясь заслонить её от опасности, но наткнулся на сердитый взгляд и так налёг на льдину, будто в нём сидели сразу три Пионерчикова.