Солнышкин плывёт а Антарктиду
Шрифт:
— Я надеюсь, мне тоже можно выступить? — обратился к штурману доктор.
— Как решит публика! — растерянно произнёс Пионерчиков. Лично он уже насмотрелся докторских выступлений!
— Так разрешите? — спросил Челкашкин, закатывая рукава.
— А чем вы нас порадуете? — спросил Моряков, сидевший в углу у окна.
— Сеансом массового гипноза! — ответил доктор.
— Пускай! — закричали в зале. — Пускай!
— Неужели получится? — полюбопытствовал капитан.
— Увидите! — ответил доктор. — Только кто же пойдёт ко мне в ассистенты? Может быть, вы? — спросил он у Пионерчикова.
«Ну уж нет! Хватит!» Пионерчиков почувствовал, как в горле у него клокочет негодование, и бросился к выходу под добрую усмешку доктора. На это никто не обратил внимания. Тем более что ассистент тут же нашёлся.
— Я! — крикнул Солнышкин и выбежал на сцену.
— Только откройте, пожалуйста, все иллюминаторы, — обратился к зрителям Челкашкин и снял пиджак. — Жара невыносимая!
Солнышкин открыл иллюминаторы.
— Ну и зной! — снова сказал Челкашкин и вытер платком лысинку. — Мы что же, капитан, повернули снова к тропикам?
В зале кое-кто тоже почувствовал жару. Моряков смущённо выглянул за борт и, расстёгивая громадный китель, пожал плечами:
— Действительно, тепло. Курс тот же, но какие изменения в климате! Песок, пляж! Не может быть!
— Может! — сказал Челкашкин. — В наше время всё может. Тут не гипнотизировать, а загорать надо.
Сняв брюки, он подложил их под голову и растянулся на сцене.
Стоявший рядом с ним Перчиков, повертев головой, сказал:
— Кажется, я прибыл на свой остров. Пора приступать к правлению! — И, воткнув в палубу копьё, он улёгся рядом с доктором.
В зале, вытирая платками щёки и лбы, зрители развешивали на спинках стульев пиджаки.
Федькин сорвал с себя сингапурскую куртку. Антарктический ветер насвистывал ему знойную мексиканскую мелодию.
А Солнышкину показалось, что вокруг него плещет вода лагуны и среди раковин что-то заманчиво мерцает…
— Жемчужина! — И он нырнул со сцены. Но жарче всех стало Челкашкину. Гипноз подействовал на него самого так сильно, что у доктора от зноя с лопаток полезла кожица.
— Здорово печёт! — сказал он и перевернулся на бок.
В это же самое время в рулевой у штурвала Петькин сбросил штаны и рубашку, а два юных штурмана, потирая глаза, сказали в один голос:
— Да ведь это же Гибралтар! Перед ними высилась громадная знойная скала.
— Швартуемся? — спросил Петькин, которому страшно хотелось выкупаться. — Сколько до берега?
— Милей больше, милей меньше, — перепутав всё на свете, сказал Тютелька в тютельку.
— Да вот он! Тютелька в тютельку! — крикнул Милей больше, милей меньше.
И «Даёшь!» сонно ткнулся носом в громадный айсберг. Петькин от толчка вылетел из рубки в воду.
— Ну и жара! — крикнул он.
А на баке, под айсбергом, расположились два старика. Бурун разлёгся в одних трусиках, чтобы подлечить старый радикулит. А Робинзон прохаживался в брюках и тельняшке и удивлялся обилию первоклассных пляжей посреди Антарктиды.
— Хорошо припекает, — потягиваясь, сопел Бурун и потирал поясницу.
— Можно бы даже чуточку попрохладней, — говорил Робинзон и прикрывал лоб своей знаменитой мичманкой.
Теперь только не поддавшийся гипнозу Пионерчиков бегал в отчаянии по палубе. На беспечный пароходик со всех сторон надвигались холодные, грозные глыбы льда. Два айсберга, как небоскрёбы, сходились уже над ним, готовые раздавить его, а впереди лежало большое, сверкающее от солнца ледяное поле. Пока команда посапывала под горячим солнцем доктора Челкашкина, «Даёшь!» забирался в ловушку.
Но вот, разомлев от тропических лучей, Челкашкин повернулся на другой бок и заснул. И в тот же миг все знойные видения разлетелись. Действие гипноза кончилось.
Моряков в одних трусах выскочил на палубу, за ним бежал Солнышкин, и, потрясая копьём, подпрыгивал Перчиков. Кажется, наступало время подавать сигнал 808.
И трудно сказать, чем кончилась бы эта книга, если бы Пионерчиков не показал лучший номер сегодняшнего концерта. Раскрасневшийся штурман бросился в рубку. Щёки его пылали, как два артековских костра, он крикнул в машину: «Полный назад!» — и судно отпрянуло, набирая расстояние для разбега. Впереди сверкал самый большой каток в мире, будто ждал самого большого рекорда. Пионерчиков стал к штурвалу и скомандовал:
— Полный вперёд!
«Даёшь!» разогнался и со свистом влетел на ледяное поле. Он сделал рывок, описал, как фигурист, гигантскую восьмёрку и, словно со стапелей, скатился в голубоватую воду. Айсберги качнулись, стукнулись лбами и, как от взрыва, разлетелись в разные стороны. Вокруг гремело и свистело, на лёд сыпались сверкающие осколки, и среди этого шума раздавался писк: это догонял свой пароход слетевший с палубы Петькин.
Впереди, насколько хватал глаз, лежал, сверкая солнечными огнями, бесконечный белый материк. В глубь его далеко-далеко тянулись чёрные ручейки. Это шли на гнездовье большие королевские пингвины. Справа виднелись бульдозеры, тракторы, домишки, и навстречу пароходу бежали люди. А посредине высоко в небо поднимался могучий снежный хребет.
— Антарктида! — закричал Солнышкин.
— Брюки, брюки! — спохватился Моряков. А Пионерчиков всё стоял у штурвала и молча смотрел в иллюминатор. Так вот часто и остаются незамеченными мировые рекорды! Ну пусть бы видели даже не все, пусть бы его увидела одна Марина!..
И только Челкашкин всё ещё продолжал посапывать под горячими лучами тропиков.
САМЫЕ НЕОЖИДАННЫЕ ВСТРЕЧИ
В другое время такой номер не прошёл бы даром даже Челкашкину, но сейчас со всех сторон к борту «Даёшь!» мчались наперегонки полярники. Куртки их сверкали от инея, ушанки блестели. Впереди всех бежал начальник станции Полярников и кричал «ура!». Снег рассыпался и хрустел под его ногами. Полярников быстро, по-медвежьи вскарабкался по трапу и бросился к Морякову, протягивая крепкие руки. Но на полпути он остановился, охнул и замигал заиндевелыми ресницами.
— Робинзон! Честное слово, наш Робинзон! — Сбросив шубу, он укутал в неё стоявшего в тельняшке старика и подбросил в могучих руках. — Мирон Иваныч, милый! — Он тоже был воспитанником старого инспектора.
Начальник станции так долго обнимал старика, что Солнышкин успел привести себя в самый полярный вид. Он уже ходил у борта в бабушкином свитере, в фуфайке, сапогах и, щурясь, всматривался в белые ледяные поля. Они мерно поднимались и опускались вместе с волнами, а там, вдалеке, лежали неизведанные земли и ждали своего открывателя… Конечно, он не Амундсен и не Скотт, чтобы штурмовать полюс. Да и времени на это нет. Но покорить небольшой нехоженый участок Антарктиды и оставить на нём имена друзей он сможет.