Сон над бездной
Шрифт:
Нивецкий замок наблюдал за происходящим. Толстые стены, каменные своды привыкли на своем веку ко многим вещам. И слушать они умели – это смутное эхо чужих секретов.
– …Ищешь ее? Ее здесь нет. Тут только я одна.
– Никого я не ищу. Просто зашел. Тоска замучила.
– Тоска?
– Да, тоска.
Рыцарский зал – главная достопримечательность Нивецкого замка. Обшитые темным мореным дубом стены. Хоры наверху: давно, когда тут давали званые балы, на этих хорах играл оркестр, специально приглашенный из Вены. Приглашенный владельцами замка графами Шенборн, так славно начинавшими в эпоху крестовых походов свою семейную хронику и так резко, так страшно оборвавшими ее перед самой Второй мировой здесь, в глухих чащах этих горных лесов. В нынешние дни в Рыцарском зале открылась постоянная экспозиция по истории замка и края, здесь было собрано все, что еще сохранилось, что чудом не сгинуло после двух войн.
Возле мраморного бюста эрцгерцога Леопольда спиной к окну стоял Богдан Лесюк. На верхней ступени дубовой лестницы, ведущей на хоры, – Злата Михайловна. Богдан зашел в зал, когда она уже была там, на хорах, разглядывала немецкие гравюры, развешанные в нишах (их очень любили рассматривать и фотографировать туристы). Она увидела его первой и спросила: «Ищешь ее?» Он ответил: «Никого я не ищу». Никого и ничего. Это просто тоска. Тоска грызет мое сердце. И даже этот прекрасный образ на фоне обшитых дубом старых стен не может эту тоску прогнать, убить. Прекрасный женский образ, расчлененный воображением на отдельные фрагменты…
– Что ты на меня так смотришь, Богдан?
Отдельные фрагменты – прекрасные волосы, прекрасные плечи, прекрасная кожа, прекрасные глаза, зубы, губы, ноги и то, что между ног…
– Ты с ума сошел? Пусти, что ты делаешь?
Дубовая лестница на хоры была преодолена в три прыжка – Богдан оказался возле Златы Михайловны, возле своей прекрасной тетки. Прекрасный образ, разъятый на отдельные фрагменты, еще прекраснее вблизи, в ощущении. Порывистое объятие, жадный поцелуй, как укус, – в губы. Потом еще один в шею. Пальцы мнут, комкают на груди кружево топа – прекрасное декольте. А под топом от Версаче ничего нет – горячая плоть.
– Богдан, нас тут застукают!
Она отстранила его от себя мягко, но решительно. Он порывался снова поцеловать ее, но она ладонью прикрыла его губы.
– Сумасшедший. Животное… Твой отец меня выгонит, если узнает…
– Какое ему дело до нас с тобой? – Богдан до боли сжал ее руку.
– Я думаю… подожди, ну, прекрати же, перестань… я думаю, тебе надо с ней поговорить, – Злата Михайловна попыталась отвлечь его. – Бедная девочка. Вот, теперь она – сирота. Я знаю, каково это. Мы сами с Леськой росли без матери. А отец… Ну, что такое отец, что он может дать дочери, кроме разочарований? Она там, на галерее. Я проходила, видела ее. Девочка плачет. С ней только Илья. Ну, поди, поди к ней.
– Потом. После.
Она ерошит его темные волосы. Странно – вроде бы она гонит его прочь из этого пустого сумрачного зала (люстры богемского хрусталя не горят по причине музейной экономии), гонит от себя. И вместе с тем – это видно по ее лицу, она не в силах этого скрыть – она довольна, что он не уходит. Туда, на галерею, где рыдает Маша Шерлинг – та самая Маша, которую на Рождество в Лондоне Богдан тайком от ее родителей дважды возил в Брайтон. С которой переспал там в приморском отеле без особых для себя последствий, лишь слегка удивившись, что, оказывается (вот штука-то!), он у этой девчонки, помешанной на своей скрипке и международных конкурсах, – самый первый.
Эта смешная, нескладная девчонка рыдает, сморкается в носовой платок. Губы ее распухли, глаза покраснели от слез. Неважно она выглядит в горе, хуже некуда. А тут – прекрасный женский образ, манящий, полный соблазна, безмятежности и… Богдан заглянул в глаза Златы:
– Ты что?
– Ничего… так. Отпусти меня. Ужасно все, правда. А мы ведь с Лесей (так Злата по привычке называет свою сестру Олесю Михайловну, мать Богдана) не хотели сюда ехать. Твой отец настоял. Я и на Шагарина-то смотреть не хотела, как-то мне не по себе было…
– Лучше было бы, если б он сдох? – спросил Богдан.
– Мне все равно, знаешь ли. Хотя по-человечески его жаль, конечно. И Ленку его тоже. А так в общем было бы, наверное, лучше для многих. Для твоего отца, например. И для Павла. И для Лидки его, хотя ей-то теперь уже все равно.
– Все-то ты про всех знаешь, – в тоне Богдана послышались интонации его матери – Олеси Михайловны.
– Просто я умею слушать, сопоставлять и запоминать. Когда Павел узнал, что жена его здесь… О, ты бы видел его рожу! Знал ведь точно, к кому она на самом-то деле из Москвы примчалась.
– Но мы все к Петру Петровичу приехали, даже я по просьбе отца.
– Ты! Ты вообще молчи, – Злата погрозила ему пальцем. – Я все спросить тебя хочу… ладно, потом… Мы про Лиду, бедняжку, говорили. Она уж точно приехала к нему!
– Петр Петрович сейчас больше похож на овощ, – криво усмехнулся Богдан. – На репу с ручкой. Куда уж им…
– Куда? А ты знаешь, что она из-за него чуть с собой не покончила? – выпалила Злата. – Когда известие пришло, что он умер, таблеток снотворных в ванне наглоталась. Павел ее спас, дверь выломал… Если бы не он, то…
– Это-то тебе откуда известно?
– Твой отец сказал твоей матери, а она мне. Естественно, по большому секрету. – Злата прикусила пухлую нижнюю губу. – Лидка из-за него умирать собралась добровольно, а когда он… черт, слово какое-то странное… ожил, очнулся от своей летаргии, она сюда прилетела из Москвы. Машку-то свою с собой взяла специально для отвода глаз. Ну, чтобы не очень вызывающе было, демонстративно. А Павел… Что он, тюфяк, мог сделать?
– Ну, возможно, что-то и смог, – тихо произнес Богдан.
– Ты о чем?
– Ну, она же мертвая.
– Эй, ты о чем?!
– Догадайся, моя радость.
– Ты молодой еще. Ничего не понимаешь.
– Я понимаю больше твоего, Злата.
– А где ты сам был утром?
– Что?
– Где ты был утром? Надо же, как романтично – я просыпаюсь, а кровать пуста, уже остыла. Мой мальчик… мой сильный, мой смелый мальчик где-то не со мной. – Она подняла руку, повернула его лицо к себе: – Где-то гоняет спозаранку на своем свирепом ужасном мотоцикле.