Соната Единорога
Шрифт:
– Ну… – вздохнула Джой. Она погладила Турика по шее и мрачно вознамерилась скользнуть в воду, чтобы преодолеть последние несколько метров. Но жеребенок резко повернул голову и рогом удержал Джой. Одновременно с этим Джой в последний раз услышала голос лорда Синти:
– Не пытайся плыть – одежда потянет тебя на дно. Забирайся Турику на спину и прыгай через Границу. Делай, как я сказал.
Джой заколебалась, потом сбросила туфли, взобралась на спину жеребенку и осторожно выпрямилась, раскинув руки, чтобы сохранить равновесие. Неожиданно Турик произнес:
– Может, я приду к тебе в твой мир, когда подрасту. Представляешь – поднимаешь ты голову, а перед тобой я стою!
– Нет! – воскликнула Джой с такой силой, что чуть не упала. – Нет, Турик, не смей! Обещай мне, что останешься здесь! Сейчас же обещай!
Турик пробормотал нечто неразборчивое, и непонятно было, согласен ли он дать такое обещание.
– Ну ладно, давай. Становись на цыпочки и прыгай как можно выше. Я тебе помогу. – Он медленно опустил голову. – Давай считать вместе: раз, два…
На счет «три» его спина вздыбилась под ногами у Джой, словно гребень волны. Одновременно с этим Джой пригнулась и швырнула свое тело вперед, прямо в пылающий и шипящий водоворот ярких красок, – и, сделав это, Джой ощутила, что Смещение началось. Граница мгновенно превратилась в дымный, серый круговорот на фоне тающих предрассветных сумерек, и Джой влетела в этот круговорот и понеслась через него наугад, как детская игрушка в ванне. Девочка потеряла всякое ощущение времени. Джой не знала даже, падает она через бескрайний дым или поднимается вверх. Она поджала ноги и крепко обхватила их руками, превратившись в маленький мячик. В голове у нее сейчас вертелась лишь одна связная мысль: «А что будет, если я вывалюсь прямиком на автостраду?» Джой зажмурилась, отчаянно припоминая мощный козлиный запах своего дорогого Ко…
…и обнаружила, что катится среди ржавых насосов на какой-то заброшенной бензоколонке. Несколько окрестных кварталов занимали разрушенные дома и новые строящиеся здания. Джой заметила, что повсюду стоит разнообразная строительная техника, но людей видно не было. Вечернее солнце клонилось к горизонту, а в воздухе висел прохладный отдаленный аромат. И этот запах оказался последней каплей – Джой так остро ощутила свое одиночество, что уселась на островке самообслуживания и заплакала, уткнувшись головой в мокрые коленки. Потом она встала, кое-как отжала джинсы, все еще пропитанные водой заводи Трех Лун, и медленно огляделась, определяя, куда ей идти.
«Ладно. Ладно. Если все получилось как всегда, значит, я возвращаюсь из „Серебряных сосен“, от Абуэлиты, и мне нужно сейчас же идти домой. Ладно. Идем домой».
Но все же она еще некоторое время постояла неподвижно, глядя на пустые полуразрушенные улицы и не замечая их. Вокруг не видно было ни следа Границы, и, как Джой ни вслушивалась, она не смогла расслышать ни единой ноты дерзкой музыки Шей-раха.
«Может быть, я никогда больше ее не услышу. Может быть, я просто буду чувствовать ее внутри себя, как голоса Старейших. Теперь я даже не знаю…».
Девочка резко повернулась и зашагала прочь.
Но она не сразу пошла домой. Вечер застал ее в магазинчике Папаса, за письменным столом хозяина. Джой была облачена в старый махровый халат мистера Провотакиса, а ее джинсы тем временем сохли над небольшим обогревателем. Джон Папас то сыпал вопросами, то подливал Джой хорошего греческого кофе, то напоминал, что нужно позвонить родителям, – но это Джой уже сделала.
– Домой уже сообщили насчет Абуэлиты. Я сказала, что она много говорила о Лас-Перлас, так что, может быть, она просто наконец отправилась туда. На самом деле так оно и есть.
Голос Джой дрогнул, и девочка поспешила отхлебнуть еще кофе.
– Думаешь, они на это купятся? – поинтересовался Джон Папас. Джой устало пожала плечами.
– Даже если еще не поверили, то непременно поверят. Они постоянно говорили, что держать бабушку в пансионе ужасно дорого. Не думаю, чтобы они стали так уж старательно ее разыскивать.
Некоторое время они молчали. Наконец Джон Напас произнес:
– Говоришь, она их все расплавила, а? И он ей позволил? Ну и парень этот Индиго! – Папас кивком указал на серебристо-голубой рог, уложенный в старый футляр от тромбона. – У меня такое странное ощущение, что я вроде как должен вернуть эту штуку ему. Что скажешь?
– Он не возьмет, – отозвалась Джой. Старый грек кивнул.
– Ну что ж, я уже прикинул, чем смогу возместить ему эту потерю. Надо все-таки по-честному. Значит, он где-то здесь?
– Он оставался здесь, когда Шей-рах… когда Шей-рах переместился.
«Привыкай говорить и думать об этом. И Индиго тоже придется к этому привыкнуть».
– Ну и парень! – повторил Джон Напас, потом снова указал на рог: – Теперь играй. Сыграй этот самый Шей-рах для старика, который никогда его не видел. Пожалуйста, играй.
Джой покачала головой.
– Я не могу. Это принадлежит Индиго. Вы купили его, храните его, можете сделать с ним все, что захотите, но он по-прежнему принадлежит Индиго.
Девочка встала, поколебалась, чуть было не уселась обратно, но потом все-таки подошла к пианино и коснулась клавиш. Музыка застыла на листах, исписанных корявым почерком Джой, но девочка даже не взглянула на них.
Прошло несколько ужасных и томительных секунд, но в Джой так ничто и не шевельнулось и не запело.
«Она ушла. Все ушло с Шей-рахом – и музыка, и Абуэлита, и все остальные – все просто-напросто ушло. Ничего не было. Ничего».
А потом правая рука Джой неожиданно, словно сама по себе, извлекла три стремительных ноты, а левая подхватила их и превратила в неспешное, медленно разгорающееся великолепие луны, восходящей над Шей-рахом. Откуда-то донесся возглас Джона Папаса:
– Ха, вот оно! – и дальше что-то по-гречески. Джой подвернула рукава халата мистера Провотакиса.