Чтение онлайн

— Ну, положим, насчет того, что голову прислонить не к кому, так это ты, братец, врёшь! И врёшь, заметь, ты мне, человеку пожилому и заслуженному! И самым бесстыдным образом! — Севостьянов встал и прошелся по кабинету. — Клюйко Эльвира Юрьевна, позволь тебя спросить, не в одном ли купе с тобой приехала? — цековец встал напротив меня и я подумал, что надо бы тоже приподнять задницу.

— Да сиди ты! — угадав мои сомнения, махнул рукой владелец кабинета и сам уселся в соседнее кресло. — А по поводу того, что сожрут, так ты и сам парень не промах! Об тебя уже много, кто зубы обломал. Да и я в этих стенах человек не последний, если что, поддержу!

Я задумался. Да, Трофимыч, ты-то поддержишь, а вот как проклюнутся наружу мои подвиги, так твоя поддержка тебе же боком и выйдет! Нет, генерал, не ангел я, конечно, но подставлять тебя не хочу. Хрен с ней, с предыдущей моей махновщиной, но двоих обнулённых комитетчиков мне никто не простит. Но они ладно, их еще не нашли и не хватились. А вот, если я послезавтра на контрабанде драгметалла и валюты засыплюсь, да еще в особо крупных размерах, то и заваленных чекистов не понадобится! И без них, поганцев, лоб зелёнкой мне, точно, намажут. Да так густо намажут, что никакой помиловки. с заменой на здешние максимальные пятнадцать лет, мне не будет.

— Я подумаю, Григорий Трофимович! — с благодарностью посмотрел я на своего покровителя, — Я очень ценю ваше расположение к себе, вы даже не сомневайтесь! — для достоверности я даже приложил к груди руку.

— Ты, Серёжа, по молодости своих лет просто не понимаешь, что таких предложений в жизни мало бывает! — Севостьянов смотрел на меня, как на убогого, — Если бы ты только знал, сколько взрослых мужиков жопу рвут, чтобы попасть на то место, куда я тебя сватаю! А про блатных детишек, — Григорий Трофимович ткнул пальцем в потолок, — Я уже и говорить не хочу!

Дед раздосадованно махнул рукой и пошел за свой начальственный стол.

— Ты перед отъездом зайди обязательно! — пожал он мне на прощание руку.

Ждать до вечера, пока Эльвира освободится и вернется в гостиницу, я не стал и поехал в Малаховку.

В калитку я вошел, не шибко опасаясь немца Чара. Раз позволил гладить себя, значит вероятность того, что кинется драть мне штаны, невелика. Дверь на веранду тоже оказалась открытой. Лубянский генерал Дубровин сидел за столом и смотрел телевизор.

— Не вернулись еще Лишневские? — задал я нейтральный вопрос хозяину дома.

— Не вернулись, — поднял на меня тяжелый взгляд комитетчик, — Ты лучше скажи мне, лейтенант, что там у тебя в деревянном ящике упаковано?

— Друг-то друг, а обыскать надо? — моментально вспомнил я любимую комитетовскую присказку начальника отдела ФСБ, с которым мы иногда взаимодействовали против организованной преступности, — Вас, товарищ старший по званию, мама с папой не учили, что по чужим вещам шариться нельзя и даже стыдно? — оскалил я зубы, понимая, что с мосластым комитетчиком, да еще впридачу с натасканным псом, мне никак не справиться.

— Не учили, — спокойно отреагировал на мой хамский реприманд товарищ Дубровин, — Уж ты извини, но не помню я ни своего отца, ни мать. Я, лейтенант, так уж получилось, но в детдоме рос. Так, что, говоришь, там у тебя в ящике твоём?

Тертый мужик, ни малейшего признака, что на взводе. Хотя он сейчас не может быть не на взводе. Как пить дать, просёк он мою поддельную бронзу и теперь играет со мной, как предпенсионный котяра с двухнедельным мышонком.

— Ничего я не говорю. Там прорехи со всех четырёх сторон такие, что всё насквозь видно! — не сдавался я, — Специально для любопытных предусмотрены. Что, интернациональную лысину вождя не узнали, товарищ генерал?! — продолжал я хамить, пытаясь таким образом спровоцировать гэбэшника на всплеск сокровенных претензий.

— Почему не узнал, узнал! — всё также спокойно сознался лубянец, — И лысину узнал, и всё остальное! Вот только тяжелый он слишком. Часом, не из урана он у тебя слеплен? — продолжил недоумевать старший товарищ Паны, глядя на меня равнодушными глазами.

Слишком уж равнодушными, чтобы можно было продолжать валять дурака в разговоре с ним.

— У Льва Борисовича и без того рак, на хрена ему еще уран! — решил я переть напролом, — Золотой Ильич! Медицина медициной, но с деньгами у него на исторической родине шансов будет побольше.

Теперь уже я сверлил взглядом лубянского генерала, ожидая любой, самой непредсказуемой его реакции. Дубровин сидел с прямой спиной, будто проглотил черенок от своих граблей. Лицом он был бледен. Вдвое бледнее, чем до того, как я открыл рот полминуты назад.

Глаза сидящего статуя в галифе вроде бы и застыли, но испуганная ненависть из них жгла мои зрачки шибче любой газовой горелки. Из алебастровой бледности гэбист стремительно перетекал в кумачовый цвет своего обличия. Может и не придется гасить ветерана. Тьфу ты, черт! Какие только глупости в голову не лезут! Нет, не хватит его на мое задержание. По виду, так еще самую малость и он сам от своих переживаний перекинется. Это же как надо мозгами закаменеть, чтобы до такого маразма дойти?! Своих граждан обобрать до сатиновых трусов. Ни медицины им, ни колбасы. Зато всей Африке и Ближнему Востоку в неограниченном количестве автоматы Калашникова, танки и самолеты. И всё это на халяву! А, чтобы излечиться от смертельной болячки и выжить, надо в статусе предателя родины в чужую страну эмигрировать. И никак иначе! Если ты, конечно, не член Политбюро и не его потомство.

— Ну чего ты, генерал, на меня глаза выкатил?! — я не разуваясь прошел к буфету и достал оттуда недопитую бутылку "Двина", — Врага во мне увидел? Так я даже спорить с тобой не буду! Не друг ты мне! И вся ваша шобла гебешная ни разу мне не друзья! Это сейчас вы все штирлицы без страха и упрёка! А чуть позже, так вы же со своими горячими сердцами и чистыми руками всю родину по заграничным оффшорам растащите! Птенцы польского Феликса, твою мать! — скривился я лицом, еле сдерживаясь, чтобы не харкнуть на пол.

— Ты чего мелешь, придурок?! — дёрнулся, оживая и приподнимаясь над стулом, генерал лубянских войск, — Какие еще на хер оффшоры?! Причем тут штирлицы и какую мы родину растащим?!

Я махнул на него рукой и выдернув из бутылки пробку, разлил коньяк по немытым чашкам с остатками чая. Одну сразу опрокинул себе в рот и, как самый последний мудак, проглотил, даже не почувствовав послевкусья.

— Если сдать меня хочешь, то слово тебе даю, что никуда не убегу! — прямо глядя в глаза Дубровину, заявил я, — Пусть только Пана с Борисычем перейдут пограничный контроль и улетят! Признаний писать не буду, но всё, что докажете, то моё будет. А, что не скроюсь, это я тебе обещаю! Могу даже честное комсомольское дать! — ухмыльнулся я, оскалясь не хуже хозяйского пса.