Спасти шпиона
Шрифт:
«Джульетта», держась на средней дистанции – в толпе это не больше одного-двух человек до объекта, – проводила Анну Халеву до двери дамской комнаты и, немного выждав, зашла следом. Анна стояла у зеркала, вооружившись пудреницей, тампоном и салфеткой, и тщательно подправляла лицо. Рядом с ней на умывальнике стояла крохотная коробочка с тушью для ресниц.
«Нашла место и время!» – раздраженно подумала «Джульетта», направляясь к кабинке. Пробыв там около минуты, она вышла – Халева все еще наводила красоту.
«Джульетта» почувствовала укол зависти: молодая красивая сучка, живет за границей, раскатывается по всему свету, смазливая, стройная – какая нужда ей корячиться перед зеркалом? Но тут же заметила в отражении Халевой размазанное пятнышко туши в углу глаза. Может, провела неосторожно пальцем или кавалер неудачно поцеловал.
«Одной пряники, другой – шишки, – подумала „Джульетта“. – Ладно. Окон и второго выхода здесь нет, никуда не денется».
«Джульетта» вышла из дамской комнаты и грамотно выбрала позицию – метрах в трех напротив двери, у большого зеркала, среди небольшой группы мужчин и женщин, ожидающих свои половины, покуривающих, тщательно приглаживающих волосы… Достав расческу, «Джульетта» незаметно осмотрелась. Глаз сразу зацепился за невысокую сутуловатую фигуру у двери мужского туалета. Подчеркнуто «усредненный» неприметный облик, лицо, напоминающее упитанную мордочку грызуна, и острый взгляд, так не вязавшийся с этой мордочкой… Богданов из четвертой бригады! А вон и Ливеров из шестой… Сегодня здесь много иноков, потому и коллег немало. Но каждый работает по своей программе, без общей задачи и без связи друг с другом.
Она отвела глаза за какую-то долю секунды до того, как «Грызун» посмотрел на нее.
«Чего пялишься?» – хотел сказать он. Но, конечно же, ничего не сказал. Только шепнул «Мальчику»:
– Не знаешь, Краснянская замуж опять не вышла? Взгляд у нее какой-то голодный… По-моему – хронический недоёб!
– Откуда мне знать? – пожал плечами «Мальчик». – Я не доктор!
Сотрудники службы наружного наблюдения всегда дают клички своим «объектам», причем делают это мастерски, зацепившись за характерные черты внешности или поведения. Сегодня «топтуны» сами получили прозвища, но они об этом ничего не знали.
Страдающему избыточным весом и лоснящемуся лицом лейтенанту Макагонову мастер психологического портрета Грант Лернер присвоил псевдоним «Сало», а тот, в свою очередь, очень точно назвал Мигунова «Барином». Бесцветный и вялый младший лейтенант Бесков действительно напоминал шпинат или щавель, но и придуманное им обозначение «Краля» как нельзя лучше подходило к Светлане Мигуновой.
«Шпинат» вышел из туалета и присоединился к напарнику, приглядывающему из-за колонны за потоком людей.
– Ну, как? – спросил «Сало».
Тот пожал плечами.
– Сортир, как сортир. И делают там то же самое, что в любом сортире. Хоть в ресторане, хоть в пивной, хоть на стадионе. И великая сила искусства тут роли не играет.
«Сало» привычно повертел головой, будто разрабатывая шейные позвонки.
– Не пойму я этого искусства. Музыка, как кота за хвост тянут, эти танцы бесконечные, – выдохнул он сквозь зубы. – Хренотень какая-то… Сколько можно танцевать?
На что «Шпинат» едко заметил:
– Однако за эту хренотень люди по две-три сотни баксов выкладывают. А тебе – бесплатный билет.
Не успела Людмила Геннадьевна положить трубку селектора, а уже загромыхала-задребезжала стеклянная дверь и подполковник Чикин на всех парах влетел в лабораторию.
– Ну? Все получилось? Точно? – с непосредственностью ребенка выкрикнул он, сразу направляясь к столу Лимановского, у которого сгрудилась группа вольно одетых сотрудников – кто в растянутых домашних трениках, кто в легкомысленной пестрой маечке, кто-то, кажется, даже в домашних шлепанцах. С не свойственной для него бесцеремонностью профессор растолкал всех, навалился на стол, впился взглядом в экран компьютера.
Слева ровными рядами расположились десятки диаграмм, прорезанных неправильными синусоидами, словно нарисованными мелко дрожащей рукой; справа – такие же диаграммы и такие же синусоиды. На каждой из диаграмм отдельные зазубринки выделены ярко-желтым цветом – именно эти участки синусоид проходили проверку на идентичность.
– Ну, ну, – Чикин перевел взгляд на Лимановского. – Докладывайте по порядку!
– Да вот же оно все! – Лимановский торжественно кивнул на монитор. – В левой части эпсилон-волны голосового отпечатка первого диктора, в правой части – эпсилон-волны второго… Внизу, в отдельном окошке – вон там, над рабочей панелью – результаты идентификации. Ноль целых девяносто две сотых. Почти единица.
– Да я-то вижу…
Профессор растрепал седые волосы.
– Только когда буду докладывать, это «почти» может нам боком выйти. Начальство обязательно зацепится: «Опять приблизительность! Опять ваши фантазии!» И что я им скажу? Ведь я автор метода, заинтересованное лицо!
– А вы, Иван Михайлович, объясните, что больше ноль девяти – это уже единица!
– К тому же обработана только треть всех записей, – добавил высокий бородач в футболке с выцветшей эмблемой московской Олимпиады. – Чем больше объем информации, тем меньше погрешность. А мы просто не успеваем… При полной обработке будет ровно единица. Это мы гарантируем.
– Значит, мои эпсилон-волны работают? – в очередной раз уточнил профессор.
– Еще как работают, Иван Михайлович! – встрял бородач. – Это и есть единственная постоянная составляющая фонограммы. Она действительно не меняется. С шестнадцатилетнего возраста и до глубокой старости. Как генетический код. Просто она настолько мала, что обычный сканер ее не определяет…
Чикин внимательно обвел взглядом собравшихся.
– Значит, мы имеем аппаратный вывод, а не мои субъективные умозаключения и предположения? Объективный инструментальный результат?
– Конечно, – уверенно кивнул Лимановский.
– Железобетонно, – сказал бородач.
Остальные эксперты были полностью согласны с коллегами.
Профессор Чикин выпрямился и глянул на часы.
– Тогда я докладываю результат!
«Джульетта» ушла. В углу Анна заметила швабру. «Прекрасный штрих, – подумала она. – Грант меня обязательно похвалит!»
Она продолжала прихорашиваться перед зеркалом, избегая лишних движений. В дамскую комнату втягивались, завихряясь, благоухающие дорогими ароматами потоки прекрасной половины театральной публики, которым, в общем-то, тут и делать было нечего, ибо низменно справлять малую, а тем более большую нужду красивые и разнаряженные дамы, естественно, не могли. Разве что макияж поправить, да ручки помыть…