Чтение онлайн

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Под кровлей - верхней палубой - судна покачивался фонарь. Сквозь закоптелую слюду был едва виден свечной огонек. Черные тени шатались по узкому помещению, трогали спящих людей. В заборнице1 было душно.

Бориска приподнял отяжелевшую голову, подобрав ноги, сел в койке, прислонился спиной к упруге - толстому деревянному шпангоуту.

В другой койке спал Неронов. Бородатый рот раскрыт, храпит старец: умаялся за долгий путь. Худое носатое лицо желто, на лбу испарина.

У выхода на бумажнике2, прижавшись друг к другу, на разные голоса заливались в храпе сторожа Власий и Евсей. От латаного овчинного тулупа, из-под которого торчали грязные сапоги чернецов, несло кислятиной. А еще пахло в заборнице сырым деревом и соленой треской.

Снаружи в борт плескалось Белое море и что-то надоедливо стучало над головой. Бориска перекинул ноги через дощатую грядку3 койки, сполз на палубу, осторожно, чтобы не разбудить спутников, пробрался к выходу. Вылезая наружу, оглянулся. Чернецы спали как убитые. "Сторожа! Хоть самих выноси да в море брось, не пробудятся".

Очутившись наверху, глубоко вдохнул солоноватую морскую свежесть. Огляделся.

Серым одеялом низко висело над морем небо. Взъерошивая бурую воду Двина-река была совсем близко, - дул побережник, наполнял большой парус, и судно ходко бежало.

Кровля была уставлена бочками с рыбой: в трюм-то все не поместилось. Одна бочка стояла неловко и от качки ударялась в борт.

Бориска подобрался к ней, задвинул плотнее - теперь не застучит. Глянул на корму. Там опирался о кормило низкорослый мужик с широченными плечами, в обтрепанном стрелецком кафтане и выцветшем колпаке. Кормщик кивнул парню, приглашая подойти поближе. Бориска приблизился.

– Худо спится?
– спросил кормщик, поглядывая на Бориску желтыми насмешливыми глазами.

– Затхло в заборнице, да еще бочка мешала: стучит и стучит окаянная.

– Бочка, говоришь?
– кормщик перевел взгляд на приближающийся берег. Нам нонче всем не до дремы. Разгневался господь на нас, грешных. Звать-то тебя как?

– Бориска.

– А меня Иванком кличут Поповым. Стрелец я с колмогорского отряду, кормщиком, вишь, подрядился. Спасибо, строитель соловецкого подворья пособил.

– А для чего?

– Служба наша - не заскучаешь. Окромя исполнения уставных статей, ездить приходится довольно и через пустые места, и по бездорожью, охраняючи гонцов всяких, и данних сборщиков, и людей ссыльных, и черт те кого еще, прости господи. Опять же ямы роешь, рвы копаешь, остроги чинишь. А вот жалованье государево не ахти какое - всего-то три рубли в год да хлеба седмь четвертей. Приходится прирабатывать... Ты сам-то по роду кто будешь?

– Мы - вольные. Батяня кочи вроде этого строил.

– Прожиточно, стало быть, живете. Добрый мастер и получает гораздо.

– Отполучался он на этом свете.

Стрелец стянул колпак, перекрестился на восток.

– Царство ему небесное. А ты что же, будто на побегушках у носатого. Бориска обиделся.

– Иван Неронов - страдалец и мученик. Такому человеку и служить незазорно.

– Служить надо отечеству, а не попам всяким.
– Кормщик ухмыльнулся: Много ли выслужил-то?

– А сам-то! Кафтан - дыра на дыре. И грамоты, поди-ко, не ведаешь.

– Ишь ты, бахарь1 выискался. Ужли грамотной?

Бориска смутился.

– Нет покуда, однако отец Иоанн обещал в грамоту поставить.

– Ну-ну... А мне и без нее способно. Зароблю в лето рублёв шесть, глядишь, и жить есть на что. Грамотеи-то сплошь да рядом впроголодь маются.

"Эх, стрелец, от зависти говоришь такое!" - подумал Бориска, но промолчал, не стал спорить со стрельцом: пусть думает, как хочет. Он глядел на двинскую землю, в которой ему бывать не доводилось.

Попутным ветром и течением коч скоро втягивало в протоку. Хорошо стали видны утвердившиеся на невысоком берегу деревянные храмы, обнесенные крепостной приземистой, тоже из дерева стеной. Берег возле стены розовел грудами сложенного кирпича. Словно снежные сугробы возвышались большие кучи известняка.

– Николо-Корельский монастырь, - сказал за спиной кормщик. Собираются монахи строиться каменно.

У короткой кособокой пристани - несколько шняк и карбасов, а чуть подальше от них привалился к позеленевшим от времени сваям тупоносый иноземный корабль с высокими мачтами. На корабле курлыкали блоки грузились бочки с ворванью.

С треножной вышки на мыску караульный в сером азяме2 и с пищалью окликнул:

– Эй, монастырской, чаво везешь?

Кормщик приложил ко рту ладонь:

– Рыбу-у!

– А куды?

– До Колмогор!

За мыском с чахлыми деревцами ветер потерял силу, и парус заметно опал.

– Подтяни вожжи!
– приказал Попов одному из поморов, вылезших на кровлю. Тот легко подобрал обвисшие шкоты, обтянул их на утке3, и коч, не сбавляя хода, прошел близко от вышки.

Караульный перегнулся через перила.

– Поветерь тебе, кормщик!

– А спасибо, дядько!
– откликнулся Попов и тут же зычно скомандовал: Эй, робята, теперя на вожжах не зевай!

Судно заскользило по руслу меж низких берегов, поросших редким лесом и кустарником. Кое-где показывались иногда одинокий двор, мельница-столбовка - и опять кругом пусто на многие версты. Поймы были полны дичи - жировала птица перед дальним перелетом. В реке плескалась рыба, над головой кружили нахальные чайки...

Показался Архангельский город. Здесь Двина-река была широка, и на ней покачивались, бросив якоря, иноземные купеческие корабли с двумя и тремя мачтами. За белыми квадратами бортовых корабельных портов угадывались пушки (путь из заморских стран на Русский Север был опасен, в море, как в лесах, много шаталось охотников до чужого добра). По ветру развевались диковинные флаги.