Сполохи (Часть 3)
Шрифт:
– Не желаем в Москву!
– Деньги медные отмени, через них с голоду пухнем!
– Отмени, государь, помилуй!
– Пятинную деньгу не вели брать!
– Житья от купцов не стало, разорили, окаянные!
Толпа напирала. Передние ряды едва сдерживали хлынувшую к паперти массу народа.
– Разберусь, во всем разберусь, - бормотал царь, прижимая к жирной груди короткопалую ладонь, - слово даю государево.
Егорка ухватил царя за дутую золотую пуговицу:
– Эх, государь, чему верить-то? Нам, солдатам, и вовсе невмоготу стало, ни тебе пожрать, ни попить. Купчишки, целовальники медных денег против твоего указу не берут. Чему верить?
Вперед вытолкнули купца с разбитым лицом.
– Покайся перед государем в воровстве, гнида!
– Лунка пригнул купца к царским ногам.
– Кайся, вор!
– Не виновен я, невиноватый!
– визжал купец. Его оттащили в сторону, замелькали кулаки. Царя оттолкнули, и золотая пуговица осталась в кулаке у Егорки. "Счастье принесет", - подумал про нее солдат и опустил пуговицу за голенище.
– Берегись!
– раздались зычные оклики.
Рассекая толпу, отряд стрельцов подводил к царю оседланного, под дорогим арчаком4 коня. Алексей Михайлович, увидев его, взбодрился.
– Верьте мне, миряне, слово сдержу!
– выкрикнул он.
– А чтоб слово было крепко, давай ударим, - предложил Лунка и протянул ладонь. Ударили по рукам царь и архангельский мужик, сжали друг другу ладони, поглядели в глаза.
"Попадись ты мне, шпынь, - думал царь, глядя в веселое Лункино лицо, не до смеху станет".
"Ох, государь, - думал Лунка, - чую, нет тебе веры ни сегодня, ни завтра. Рука потная, скользкая, точно гадюку держишь".
Толпа одобрительно загудела: всем было видно, как на крыльце мужик с царем об руку бился. Царя подсадили в седло, и он, сопровождаемый стрельцами, шагом двинулся на свой, государев двор. Народ бросился следом.
– Государь, милости просим, не дай загинуть!
– Детишек спаси от смерти голодной!..
Захлопнулись ворота, тяжелые, железные, с облупившейся краской. Мрачные грозовые тучи надвигались со стороны Москвы. С высоты Коломенского холма многие увидели, как вспыхнула синим огнем шапка Ивана Великого и погасла. Пророкотал далекий гром...
С уходом царя в толпе начался разлад.
Вездесущий Егорка торопливо выкладывал приятелям новости:
– Ногаев, Жедринский и Жидкий, а с ними еще многие люди порешили уходить на Москву. Прошел слух, будто кто-то видел, как ускакал из усадьбы стольник Собакин. Не иначе как за подмогой.
Лунка, выслушав, сплюнул:
– Нам уходить рано. Дождемся, как царь поедет. Следом пойдем.
Провка Силантьев снял железную шапку, почесал в затылке:
– Не мешало бы от греха...
– Вечно ты сумлеваешься, - накинулся на него Фомка, - царь с Лункой об руку бился. Это знаешь... Царево слово.
Лунка угрюмо глядел на запертые ворота, думал о своем.
Поигрывая чеканом5, к ним подошел знакомый рейтар из полка Тарбеева галичанин Федор Поливкин, красивый чернявый парень с белозубой улыбкой.
– Что носы повесили, датошные?
– А ты чему радуешься?
– Чую, быть потехе.
– Поливкин взмахнул чеканом.
– Никак драться собрался... Вечно они так, рейтары-то, им бы лишь рожу бить, неважно за что, за царя, за бабу ли...
– А вам только водку жрать, кисла шерсть.
Взвизгнули ворота, отворились. Показались несколько всадников. Впереди опять боярин Стрешнев, но уже в кольчуге, при сабле. Сзади тряслись в седлал урядники полка Аггея Шепелева.
– Глянь, братцы, снова Стрешнев пожаловал!
– И Песковский Кондратий... У-у, рожа поганая!
– Их-то нам и надобно!
Чалый конь с золотистым хвостом и гривой приседал под боярином, косил на людей глазом, испуганно всхрапывал. Стрешнев приподнялся в стременах, надсаживаясь, заорал:
– Эй, гилевщики, государь велел вам разойтись! Ступайте по домам!
– Во-она, государь велел...
– Хватай его, гадину!
– Он тоже в письме помянут, смерть ему!
– Это не тот, другой...6
– А нам все одно, коли боярин. Берите Стрешнева!
Конь Стрешнева взвился на дыбы, сверкнули подковы. Толпа отхлынула. Стрешнев, бледнея, припал к лошадиной шее, с силой вытянул по крупу нагайкой. Выдирая комья земли с травой, конь круто развернулся и исчез в воротах. Урядники тоже пытались скрыться за спасительным железом ворот, но лошади слушались худо. Люди окружили их, стали теснить к реке.
– В воду их, аспидов!
– Топи-и-и!
Брызги, ржание, дикие вопли, матерщина... Песковский, захлебываясь, выпутал ногу из стремени, вскочил. Вода ему была по пояс. Не успел разглядеть налетевшего на него человека, как получил сокрушительный удар по лбу... Повезло Кондратию с черепом - хоть и маленький лоб, да кость бычья. Упал, снова поднялся и, превозмогая тяжесть намокшей одежды, часто окуная рассеченное лицо в воду, поплыл на другую сторону реки.
3
– Ушел гад, - произнес Егорка, глядя, как рыжая голова Песковского красным поплавком уплывает все дальше к другому берегу.
– Ништо, попадется еще. Жалко, мало я ему треснул.
– Лунка уселся на траву, стащил сапоги и вылил из них воду.
– Что же теперь делать будем? Царь-государь в тереме заперся, бояре-изменники бог весть где обретаются...
Приятели молчали. Провка Силантьев хмурил брови, грыз былиночку. Запал у него пропал, и больше всего хотелось ему сейчас пожрать. Фомка задумчиво плевал в воду, а Егорка мучился в мокрых сапогах - снимать боялся: увидят царскую пуговицу, привяжутся, откуда да зачем.
Народ на берегу волновался, но уже по одному и группками люди стали уходить от дворца.
Фомка кончил плевать, потянулся и, словно собираясь улететь, взмахнул длинными руками.
– Эх, товарыщи, докричались мы дальше некуда. Смекаю, и в самом деле по домам надо. Ничего путного не добились, поозоровали только...
– Как же так, - встрепенулся Егорка, - почто уходить? Нет, братцы, не тоже этак-то. Пущай хотя бы жалованье серебром дадут.
Лунка насмешливо глянул на него.