Чтение онлайн

— Проще сказать, что я перенес тебя сюда. Когда мы призываем аспектный шторм, водоворот альтернатив захватывает все в пределах определенного радиуса. Поскольку ты был рядом, воронка подхватила и тебя.

— Ловко. А меня научишь такому фокусу?

— Нет. Вам нужно… пройти долгий путь эволюции, прежде чем такое станет возможным.

Рингил присмотрелся к замершей у стены фигуре. Теперь он видел, что это некое облачение вроде защитного костюма и что висит оно в воздухе совершенно непонятным образом. Он подошел поближе. Гладкий овальный шлем без каких-либо внешних украшений больше всего напоминал голову некоего морского животного, высунувшегося за глоточком воздуха.

— Твой?

— Да.

Рингил осторожно протянул руку, провел ладонью по штанине. Материал был гладкий, скользящий и прохладный и походил скорее на кожу, чем на металл. Носить его, наверно, было так же удобно. Забрало — он обнаружил его только теперь — представляло собой полоску черного, как и весь костюм, стекла, вставленного в шлем с такой точностью и аккуратностью, наблюдать которые ему доводилось только в изделиях кириатских инженеров. Рингил подержал штанину на ладони, отпустил, и она вернулась в прежнее положение.

— За мной ты пришел без этого.

— Не было времени надевать. — Тон сменился на ироничный. — Да и не понадобилось, как оказалось.

Ощущение было такое, словно чьи-то нежные пальцы коснулись затылка. В заполненной мраком пустоте звонко падали капли. Рингил обернулся — его спутник стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки. На сей раз пламя внизу живота вспыхнуло моментально, загудело, рванулось вверх, лизнуло ребра.

— Тебе просто повезло, — пробормотал Рингил.

Двенда приблизился еще, словно проплыв по воздуху.

— Неужели?

Он ничего не мог с этим поделать — улыбка появилась на губах, растеклась, словно растаявшее масло, но не соскользнула, а заиграла. Дыхание углубилось, пульс горячим воском пополз по рукам, стек ниже, к животу, и еще ниже. Штаны стали вдруг тесными и едва сдерживали рвущийся наружу раскаленный железный прут. Двенда поднял руки, и Рингил задрожал от легчайшего прикосновения.

— Сколько сейчас времени? — спросил он, с трудом шевеля непослушными губами.

Вопрос пришел ниоткуда, в нем не было никакого смысла, и Рингил сам не смог бы объяснить, зачем спросил, — как тонущий, он просто барахтался, безотчетно сопротивляясь неизбежному.

Двенда сделал еще полшага, ступив в тень. В глазах плясал огонек свечи, а сила эрекции — Рингил ощутил ее бедром — не уступала его собственной.

— Здесь нет времени, — шепнул голос. — Здесь время — я. И другого тебе не надо.

Все повторилось. То же прохладное прикосновение ищущих губ. Горячее вторжение скользкого, напрягшегося языка. А потом мир накренился и рассыпался искрами, как подсвечник с горящей свечой, упавший среди блюд прерванного в темноте пира, среди яств, стынущих в ожидании любого, кто пожелает их вкусить.

Было сыро и холодно, но он этого не заметил — одежда вдруг исчезла, и горячие поцелуи двенды уже прокладывали путь вниз, вдоль шеи, через обнаженную грудь. Нетерпеливые пальцы стащили штаны, рванули подштанники, и двенда, опустившись на колени, охватил губами головку члена.

Дыхание перехватило от дохнувшего на него жара, по телу пробежала дрожь, но потом ритм фрикций установился, и Рингил схватил двенду за плечи, вцепился пальцами в волосы, вонзил ногти в кожу. Вырвавшийся из него долгий, натужный стон перекрыл хлюпкие, чмокающие звуки, издаваемые двендой. Прохладная пятерня приподняла, словно взвешивая, мошонку, затем отделившийся от нее длинный палец скользнул в щелку ануса. Неведомо как двенда ухитрился смочить палец то ли слюной, то ли чем-то еще, и Рингил почувствовал, как раскрывается навстречу умелому, осторожному вторжению.

Сердце перевернулось.

Пареньки в Гэллоус-Уотер ничего подобного никогда не делали.

Рингил даже не заметил, как оказался на холодных камнях. Приподнявшись, он увидел собственное вытянувшееся тело, сбившиеся к коленям штаны, носки сапог и склонившуюся над ним темную фигуру с опущенной головой, похожую на припавшего к добыче хищника с ритмично двигающимся ртом. К исходившему от двенды запаху, острому, сочетающему в себе несколько ароматов, примешивался посторонний, едва уловимый запашок дерьма из открытого ануса. А рот и палец продолжали и продолжали, наращивая ритм, продвигаясь все ниже, все глубже, подгоняя Рингила все ближе и ближе к пику…

…и толкая вниз.

Он кончил прямо в хлебающий рот двенды, кончил, сотрясаемый промчавшейся через него силой, оторвавшей его от пола и едва не переломившей хребет. Она швырнула его на камни, опустошенного, дергающегося и — он осознал это в холодном поту — смеющегося, задыхающегося, бормочущего невнятно: «Нет, нет, нет…»

К глазам подступили слезы, первые после тех, что пролились в далекой уже юности, когда он вышел живым из своей первой кровавой мясорубки.

Потом, когда он, уже обессиленный, лежал неподвижно на спине, двенда приподнялся, скользнул вперед, уселся ему на грудь и, взяв в руку собственный набухший член, принялся тереть им о щеки и губы Рингила. В нос ударил уже привычный запах, пряный, дурманящий, тяжелый. Следуя за мягкими, но настойчивыми тычками, Рингил потянулся за членом раскрытыми губами. Двенда подался вперед, и по губам его, когда попытка удалась, скользнула улыбка.

Продолжая сосать и покусывать, но не забывая и о других возможностях, Рингил протянул руку вниз, нащупал бархатистую плоть и попытался поймать взгляд двенды, однако тот произнес вдруг что-то на незнакомом языке и приподнялся.

— Но я хочу…

Двенда сдвинулся назад и снова улыбнулся.

Двумя руками он развел Рингилу ноги, согнул их в коленях, поплевал на ладони, потер ими в промежности и, отступив и устроившись поудобнее между ног, принялся за дело уже всерьез, проникая все глубже и глубже, настойчиво, безжалостно, стиснув зубы, прокладывая путь туда, куда не дошел палец, и при этом приговаривая на незнакомом языке, поддерживая заданный темп. И Рингил помогал ему, задирая и разводя ноги, двигая бедрами, кусая губы и повторяя в одном с двендой ритме: «Да, да, да…»

В какой-то момент двенда не выдержал и упал на него, сжал его голову обеими руками и расщепил его губы еще одним поцелуем. Темп нарастал, движение обретало инерцию, ход шел легче, и Рингил чувствовал, как в нем рождается новый голод, как крепнет и наливается силой член, и двенда тоже чувствовал это и улыбался, и он вдруг понял с полной ясностью, что двенда был прав, что здесь нет времени, что оно и не нужно совсем и не значит ничего в сравнении с этим, с этой бешеной скачкой, с этим неутолимым голодом, с желанием отдаться, забыться и раствориться в вырывающихся между стиснутыми губами: «Да, да, да, да…»