Чтение онлайн

В Париже Бухарин вёл переговоры с меньшевиками Даном и Николаевским о покупке архивов Карла Маркса. Во время своего двухмесячного пребывания в Париже, он как-то раз неожиданно для Дана пришел к нему домой и в течение нескольких часов почему-то подробно рассказывал о Сталине. Об этом оставила воспоминания жена Дана. В разговоре он в шутку заметил, что интерес большевиков к Марксу настолько велик, что они согласились бы приобрести даже его останки, чтобы перевезти их в Москву. Фантазируя далее, он сказал, что в этом случае сразу же будет сооружен памятник Марксу. А рядом будет воздвигнут памятник Сталину — повыше и покрупнее. Сталин будет читать «Капитал» с карандашом в руке, чтобы вносить поправки на полях этой книги. Бухарин продолжал: «Марксу, конечно, ничего от него не грозит, разве только показаться русскому рабочему карликом по сравнению с великим Сталиным. Нет, нет, Сталин — это маленький, злобный человек, да нет же, не человек вовсе, а дьявол».

«Климу Ворошилову письмо я написал…»

А спустя четыре месяца после его возвращения, в августе 1936-го, узнав о финале политического процесса над Зиновьевым и Каменевым, Николай Бухарин, пишет 1 сентября 1936 года письмо Клименту Ворошилову, где называет Каменева «циником– убийцей», «омерзительнейшим из людей, падалью человеческой». «Что расстреляли собак, страшно рад», — писал Бухарин. И это при том, что на данном процессе лично против него, как и против Рыкова и Томского впервые прозвучали обвинения в уголовных преступлениях. Узнав об этих показаниях, Томский 22 августа застрелился, а вот «Бухарчику» всё казалось, что пронесёт…

Можно было бы подумать, что злорадство одного из ближайших соратников В.И. Ленина в отношении других бывших членов высшего руководства, причислявших себя к так называемой «ленинской» гвардии, которую Сталин якобы безвинно уничтожил, имеет личную подоплёку: мы помним, как бесцеремонно поступил Лев Каменев с Бухариным, но беда в том, что бывший главный редактор «Правды», этот, по словам Троцкого, «безжалостный полемист», написавший против него «сотни неистовых статей», не мог иначе выражать свои политические эмоции, кроме как при помощи беспардонной ругани. Именно с его лёгкой руки в «Правде» на долгие годы утвердилась традиция разнузданного стиля (фельетоны Заславского, карикатуры Б. Ефимова и Кукрыниксов, подписи к ним Маршака).

«Полемический стиль Бухарина, — пишет академик Д.В. Колесов, — напоминает злобный собачий лай и вполне сродни стилю геббельсовской пропаганды, особенно когда она твердила о преступлениях «буржуазного мира». Бухарин колеблется от разнузданности до безапелляционности в лучшем случае. Подобного стиля полемики не было ни у Троцкого, ни у Зиновьева, ни у Сталина. И даже самый вспыльчивый из всех — Ленин — позволял себе лишь отвести душу в одном-двух «крепких» эпитетах. Но чтобы вся лексика? — Ни в коем случае». (Д.В. Колесов. Борьба после победы. М. «Флинта». 2000. С. 113).

Из последнего слова подсудимого Бухарина на открытом судебном процессе (вечернее заседание 12 марта 1938 года):

«В самом начале процесса на вопрос гражданина Председательствующего — признаю ли я себя виновным, я ответил признанием.

Ещё раз повторяю, я признаю себя виновным в измене социалистической родине, самом тяжком преступлении, которое только может быть, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов, в принадлежности к подпольной антисоветской организации…

Я априори могу предположить, что и Троцкий, и другие союзники по преступлениям, и 2-й Интернационал, тем более, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности, меня. Я эту защиту отвергаю, ибо я стою коленопреклонённым перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. С этим сознанием я жду приговора…»

Находясь во внутренней тюрьме НКВД СССР, приговорённый к расстрелу Бухарин 13 марта 1938 года обратился в Президиум Верховного Совета СССР.

В прошении о помиловании Бухарин писал:

«Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершенные мною тягчайшие преступления… У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов нести заслуженную кару и умереть, окруженный справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил…

Я рад, что власть пролетариата разгромила всё то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я действительно был…

Прошу я Президиум Верховного Совета о милости и пощаде…

Я твёрдо уверен: пройдут годы, будут перейдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу. Я постараюсь всеми своими силами доказать вам, что этот жест пролетарского великодушия был оправдан.»

В выписке из протокола № 2 от 14 марта 1938 года заседания Президиума Верховного Совета СССР говорилось:

«Ходатайство Бухарина Николая Ивановича о помиловании.

Президиум Верховного Совета СССР постановил:

Ходатайство о помиловании осуждённого Военной Коллегией Верховного Суда СССР 13 марта 1938 года по делу антисоветского «правотроцкистского блока» к высшей мере наказания — расстрелу — Бухарина Николая Ивановича — отклонить.

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

(А. Горкин)».

У романтически влюблённой в своего героя Анечке Лариной, по её собственному признанию (Известия. № 283. 9 октября 1988 г. С.3), сделанному полвека спустя, «теплилась слабая надежда, что Бухарин уйдёт из жизни гордо… Эта надежда была ничем не обоснована и родилась только от большой любви к Николаю Ивановичу».

С этим признанием, очевидно, связано и так называемое «письмо-завещание» Бухарина, обращённое к «будущему поколению руководителей партии», заключительные слова которого звучат так: «Знайте, товарищи, что на том знамени, которое вы понесёте победоносным шествием к коммунизму, есть и моя капля крови». По словам вдовы Бухарина, он продиктовал ей это письмо и заставил выучить наизусть перед своим арестом, после чего письмо было уничтожено… Малоубедительно. Скорее всего, это тоже плод «большой любви», ставший самой сенсационной публикацией 1988 года.