Степь в крови
Шрифт:
Девочка замолчала, и никто не знал, что ответить ей. Аваддон расположился в кресле, закинув ногу на ногу и закурив сигару. Зетлинг, не отрываясь, разглядывал Минина. Ротмистр стал худощав и жилист. В глубоко запавших глазах его была печаль.
– Я лишь отрывочно слышал о вашем походе, – Зетлинг обратился к Минину. – Даже не верится, что все прошло так удачно. Сегодня утром я виделся с Петревским, он сказал, будто ваш отряд уже за Доном.
Минин с деланным безразличием пожал плечами.
– Петревский плохо владел ситуацией. Это его и сгубило. Через Дон мы переправились прошлой ночью. А в эти минуты корпус Шкуро занимает пригороды. Завтра будет бой.
Глава девятая, в которой полыхают деревни
Петревский оставил расположение корпуса Шкуро на рассвете. Чуть позже подошла Донская конница. Кавалерия во главе со Шкуро снялась с биваков и ушла за Оскол. А ближе к вечеру со стороны Валуек ударили красные. Слабые заслоны на бродах были смяты, и красные, преодолев реку, заняли село. Блестяще началось контрнаступление 8-й армии. В первые же дни красные прошли с боями до ста верст, беря в плен тыловые команды и обозы, громя коммуникации. В Москву и Воронеж полетели победные реляции. Большевистская печать разразилась бурными овациями по случаю полного разгрома корпуса грозного белого партизана и бандита Шкуро.
Пропустив части 8-й армии, все глубже врезающиеся в тылы белых, конница Шкуро в две тысячи шашек двинулась на север по берегу Оскола. Места эти, пролегающие в пограничье воронежских и белгородских земель, как нельзя лучше подходили для задуманного похода. Это была тихая, сытная черноземная провинция, застывшая в быте и миропонимании допетровской Руси. Здесь не было железных дорог и фабрик, не было пролетариата, матросов, а о революции, республике и советах знали ровно столько, сколько и о раскатах далекого грома. Как в случае нежданной стихии здесь крестились и говаривали «авось пронесет», так и в эти мрачные годы ставили в церквях свечки за Ленина и за здравие цесаревича.
Это был край бородатых, прижимистых и вороватых кулаков, край частью пожженных, частью брошенных усадеб. Церквей здесь еще не грабили, а советы по старинке назывались сходами. Редкие и слабые отряды красноармейцев со всеобщего согласия занимались узаконенным и умеренным грабежом. Малограмотные попы, путаясь в стремительных течениях духовной жизни, разговлялись на Пасху с комиссарами из продотрядов, добиваясь льгот и поблажек. И в это болото вихрем ворвался корпус Шкуро.
Шкуро вел свой отряд вверх по обоим берегам Оскола короткими переходами. Рассыпавшись, конница занимала хутора и села. Захваченных врасплох комиссаров и коммунистов расстреливали, а рядовых красноармейцев распускали по домам. Главным залогом успеха всего предприятия были неожиданность и решительное подавление большевистского сопротивления.
Крестьяне встречали казаков доброжелательно, давали постой и провиант, а чуть корпус уходил дальше на север, возвращались к прежней вольной жизни.
Первым и единственным большим поселением на пути корпуса был Старый Оскол. Вблизи города Шкуро провел блестящий маневр, показав ложное движение на запад, к Белгороду и Орлу, а сам в ночь ворвался в город и вырезал всех без разбора. Благодаря Самсонову об исходе битвы за Оскол стало известно слишком поздно, и командование большевистского Южного фронта до последних дней ждало Шкуро на подступах к Белгороду.
Повернув у Старого Оскола на восток, отряд драгун Минина, шедший в левом крыле корпуса, оказался в роли заслона от разрозненных и суетливых атак красных. Пройдя с боями пятьдесят верст, изрядно потрепанные и уставшие драгуны под вечер четвертого дня приблизились к большому селу с высящимся пятикупольным храмом. Дул холодный ветер, несший пыль и колючий дождь. Минин вел отряд по большаку растянутой цепью. Выслав вперед и на фланги разъезды, он был расслаблен и мечтал о горячем ужине и сне. Отряд въехал в село. По одной стороне улицы стояли дома, по другой – амбары и хозяйственные постройки. Минин ехал во главе отряда и дремал.
– Пятикупольный, – сказал кто-то за его спиной. – В моем селе такой же…
Минин приказал разойтись на ночлег. Вахмистр приглушенными окриками стал распределять драгун по группам и распределять в караул. Минин спрыгнул с коня у первой избы, привязал повод к околице и грузным шагом усталого человека вошел внутрь. В горнице горела свеча. У нее, прижавшись к груди древней, шамкающей беззубым ртом бабки, сгрудились дети. Минин оглядел комнату и приказал:
– Дай молока.
Кряхтя и шамкая, бабка поднесла Минину крынку.
– Коню овса и воды, – приказал Минин, сделал два больших глотка и лег на скамью.
Он закрыл глаза и забылся. Казалось, прошло немного времени, как далекий ружейный треск разбудил его. Минин вскочил со скамьи и выхватил шашку. Комната была темна. Где-то в углу бормотала бабка и плакал ребенок. Выстрелы повторились. Минин опрометью выбежал в сени. Навстречу ему с улицы ворвался ошарашенный, с пьяными и исступленными глазами вахмистр.
– Что?! – схватив его за ворот, проревел Минин.
– Засада! Стреляют! Уходим! – выпалил вахмистр и бросился вон.
Минин вышел следом. По улице проскакали всадники. На другом конце села, у церкви, продолжалась перестрелка. Ночь была темна. Ни в одном из окон не было огня. Минин вышел на дорогу и преградил путь скачущим из села всадникам.
– Господин ротмистр! – натягивая поводья, воскликнул один из них. – Засада! У церкви бой.
– Сколько их?
– Неизвестно!
– Ладно, по коням! Сбор в пяти верстах по большаку!
Всадники поскакали дальше. Минин же вскочил на коня и рысью поехал к церкви, на выстрелы. В левой руке он сжимал узду, а в правой обрез. Прижимаясь к гриве коня и держась околицы, он минул несколько десятков изб. Тем временем выстрелы смолкли. Минин оказался на окраине площади перед церковью и спешился. Некоторое время все было тихо, и ротмистр уже собирался объехать церковь по кругу и убедиться, что не осталось раненых, как издалека, с церковной паперти, раздался крик: