Чтение онлайн

— Я буду говорить откровенно, что я прям до грубости — это вы знаете.

Итак, начну. Представляете ли вы себе полностью эпопею с вашим прибором?

Представляете, да не совсем. Разработкой прибора с параметрами вашего заняты две лаборатории двух НИИ. Как только они пронюхают о заявке (а они пронюхают немедленно), они подадут встречные заявки, спасая себя от разгрома. Их можно понять. Им отпустили колоссальные средства, они угрохали денежки, и немалые, а тут появляется кустарь-одиночка с двумя никому не известными молодыми людьми и сводит на нет все их усилия. Пока они тянули резину, вы, оказывается, без всяких субсидий сделали за них прибор. Вы-то, конечно, правоту свою и приоритет докажете. Но когда? Какой ценой? Я навел необходимые справки. Два НИИ не хотят знать никакого Пухова, а сам товарищ Пухов находится в неприятельских отношениях с Комитетом. Вы подтверждаете это, Григорий Иванович? (Пухов засопел, подтверждая.) Благодарю вас…

Теперь вдумайтесь в следующее… Как вы полагаете… мог бы я, ухватившись за ныне разработанную вамп проблему, решить ее сам? Я, вы знаете, автор двух открытий, моя книга признана всем миром. Когда я был сам по себе и не отвечал за безмозглое творчество десятка олухов, к коим я не отношу вас троих, я бы дал не один прибор, а уж ваш (он, не отрицаю, хорош) довел бы до конца. Продолжаю: у меня имя, у меня связи. Достаточно включить меня в соавторы — и никакой канители не будет. Это и справедливо. Я выделил вам комнату, я, по существу, допустил к вашей работе Игумнова и, чтоб поднять вес его, выбил ему должность ведущего инженера. Вот так, решайте. Если вас беспокоит денежный вопрос, то скажу: от изобретательского вознаграждения отказываюсь. Думайте.

Беловкина сразил последний довод. Его интересовали деньги. Бросить работу, убеждал он себя, покончить с телевизорами, перевестись на очный факультет, получить диплом — и, имея авторское свидетельство, можно претендовать на приличное место. Беловкин подумал и промямлил, что, в сущности, он не возражает.

Фирсов понимал, что главное — не Беловкин, и ждал отказа Пухова. Тот же соображал, поглаживая остренький подбородок. Прибор он считал самым значительным своим достижением. Дико, невероятно, но факт: фирмы «Белл» и «Дженерал электрик» самым жалким образом потерпели неудачу. Ничегошеньки у них не получилось. А вот он — да, у него получилось. Он так настроил талантливых парней, этого Мишку с грабительскими наклонностями, этого умницу и гордеца Виталия, что они сделали невозможное, они дополнили его. Хорошо бы обойтись без Фирсова, разом прогреметь на оба министерства. Но Фирсов прав: его известность опрокинет все возражения. Что он так смело и нагло настаивает — это хорошо. Другой бы завяз в намеках и иносказаниях.

Пухов решил согласиться. Пусть заявка проскочит. А там посмотрим, сказал он себе.

— Положим, я согласен.

Фирсов с облегчением обмяк в кресле. В согласии Игумнова он не сомневался.

— Итак, — бодро сказал он.

— Я против, — остановил его Игумнов. — Не скрою, Борис Аркадьевич, ваша деловая постановка вопроса меня восхитила, способный вы человек.

Действительно откровенность… Куда уж больше. Вам бы с вашей смелостью и откровенностью повоевать с директором и главным инженером, выгнать половину инженеров, а вы примазываетесь к чужому дельцу… Может быть, мое мнение и не решающее, я к прибору отношение имею меньшее, чем Пухов и Беловкин, но, конечно, большее, чем вы, Борис Аркадьевич.

Беловкии и Пухов тут же взяли свое согласие обратно. Фирсов вымолвил сухо: «Сожалею» — и поднялся, поблескивая веселенькими и грозными глазами.

Заявка ушла в Комитет. Ответ пришел быстро. Сообщалось, что предложенная составителями идея не нова, что обнаруживается при сравнении ее с замыслом, положенным в схему заявки номер такой-то. Пухов немедленно бросился искать номер. Нашел — ничего общего. Беловкин сказал, что нужно набить морду автору мотивированного возражения. Пухов образумил его, утихомирил.

— Знаю я этого парня. Выпускник Тимирязевки, в радиоэлектронике ни бум-бум. Факультет механизации и автоматизации сельского хозяйства кончал. В деревню не захотелось ехать.

— Кто ж его взял на такую работу?

— А кто другой пойдет? Ответственность громадная, а окладик поменьше твоего, товарищ старший техник.

Выпускник Тимирязевки из игры скоро вышел. Лаборатории двух министерств потребовали создания экспертной комиссии, создали и включили в нее преданных членов научно-технических советов. Темп переписки возрастал. Особняком действовали военные, приславшие в Москву представителей. Им наплевать было, где создан прибор, в высоконаучной лаборатории или за обшарпанной дверью маленькой комнатушки, их интересовал прибор как таковой, поэтому так необыкновенно быстро и решалась судьба изобретения. Комитет и экспертную комиссию залихорадило. Они связали себя решительными отказами и опровержениями, в науке приличие требует длительного раздумья накануне признания ошибок. Пухов ежедневно ездил в Комитет. Экспертная комиссия разваливалась на глазах. Все уперлось наконец в согласие одного ответственного товарища. Идти к нему Пухов побоялся, Беловкин тоже. Игумнов бестрепетно явился на прием. Ответственный товарищ незнание техники возмещал абсолютно точной осведомленностью о нынешнем, сиюминутном положении людей, приходивших к нему разрешать споры. О чем они спорили, какую правоту отстаивали — это его не трогало, это его не касалось, он быстренько прочитывал спорный документ, долго изучал подписи с датами, взвешивал фамилии и резолюцию накладывал в пользу тех, кто лично ему мог принести наименьшие неприятности, причем именно в настоящий момент. Товарищ мудро жил сегодняшним днем и прижился к должности навечно. Он дал Игумнову уклончивый ответ.

— Как я вас понял, прибор Пухова решено пока мариновать, — сказал Игумнов. — Предупреждаю заранее: если я прочту когда-либо, что американцы ранее Советского Союза создали этот прибор, которого у них сейчас нет, вам придется худо.

— Что же мне грозит? — улыбнулся товарищ. Его ценили абсолютно все инстанции за гибкость и понимание.

— Я вам…

У Виталия вертелось на языке беловкинское «набить морду». Он и употребил его — правда, в более резкой и неожиданной форме, заменив глагол и существительное эффектным курсантским словообразованием, придающим речи мужественную простоту.

Разговор происходил с глазу на глаз, и обе стороны постарались его не оглашать. Кто подслушал их — осталось неизвестным, кто разнес по министерствам игумновское выражение — это нельзя было и представить. Но Комитет по сигналу сверху отправил мотивированные возражения в адреса лабораторий двух НИИ. Военные обхаживали Пухова, намекали, что житья ему у Фирсова не будет. Григорий Иванович сам понимал это. Поставил условие:

Беловкина и Игумнова — тоже в их систему. Условие радостно приняли. Пухов с чемоданчиком улетел на Урал. Беловкин поскандалил и сдался. Военные обещали ему должность ведущего инженера и устраивали в филиал заочного института.

Беловкин отдал Игумнову телебарахло, обширные запасы радиодеталей и, посерьезнев в несколько дней, отправился вслед за Пуховым.

Виталий не трогался с места. Уже дважды ему круто меняли жизнь, теперь он хотел быть самостоятельным. И квартиру не хотелось бросать.

В конце февраля его пригласили в отдел кадров, разложили на столе докладные записки Фирсова: «Прошу принять меры…», «Докладываю, что…»

Шесть опозданий на работу в январе, в феврале дополнительно обнаружен запах алкоголя. Игумнову стало стыдно — за доктора наук. В начале марта Виталия в лабораторию не пустили, отправили в экспериментальный цех проталкивать стенд. Две недели сидел он в конторке цеха, подавляя в себе удивление и впитывая в себя поразительные знания. Его не стеснялись, при нем подменялись накладные, уворовывались ненужные стенду детали и каким-то путем приобретались на стороне нужные, никто при нем не делал тайн из махинаций с нарядами. Плескался спирт, велись разговоры, которые могли бы обратить в бегство бывалого прокурора. Виталий подумал как-то, что смог бы теперь преподавать в вузе, вести курс, условно названный так: «Принципы организации производства на советских промышленных предприятиях в условиях жесткого планирования». Правда, его выгнали бы сразу после первой лекции.

Двухнедельное сидение в конторке ни одним документом отражено не было — так уверили Виталия в отделе кадров. Итого — прогул. Его уволили по знаменитой сорок седьмой статье, то есть выгнали по двум пунктам ее сразу — "е" и "г".

— Я отпускаю вас на время. — Фирсов дружески похлопал его по плечу.

— Походите без работы месяц-другой, познаете жизнь, вернетесь ко мне шелковым. Лабораторией будете руководить вы, я — заниматься наукой. У меня вы напишете кандидатскую, в тридцать пять станете доктором. Согласны?