Чтение онлайн

В 1918 году, когда Сапожков председательствовал в Новоузенске, Серов в соседней Куриловке организовывал бедноту, сформировал партизанский отряд. Конец года прошел в боях с белоказаками, и в новом, 1919, году Сапожков уже командовал дивизией, а Серов — полком. После ликвидации Уральского фронта обоих перебросили на Южный фронт и в начале 1920 года обоих отстранили от должностей за неумелое командование, за отсутствие в частях воинской дисциплины, мародерство, мордобой, пьянство. Далее Сапожков был послан в Бузулук формировать из дезертиров дивизию. Прослышав об этом, туда же явился Серов.

В начале июля комвойсками Заволжского военного округа подписал приказ о снятии Сапожкова, а 9 июля Сапожков собрал совещание близких людей. Присутствовали командир полка Усов, инструктор для поручений Будыкин, начхоз дивизии Макарихин, командир бригады Зубарев, помощник командира батареи Радыков и хозяин квартиры комендант штаба Карпец. Здесь был намечен план дальнейших действий — саботаж приказа, — и по существу, предрешен вопрос о восстании.

Вскоре прибыл новый командир дивизии Стасов и с ним военком Перфильев. Началась сдача-прием дел. Сапожков держался с видом и достоинством человека, обиженного судьбою, чувствующего свою правоту, но вынужденного подчиниться несправедливости. 12 июля он заявил, что будет прощаться с дивизией, а на следующий день, собрав под этим предлогом командный состав, держал речь:

— Товарищи, я хотел проститься с вами, с моими боевыми друзьями, моими лучшими товарищами, с которыми делил и горе, и радости, с которыми бил на голову врагов трудового крестьянства. Я хотел проститься с вами, но сейчас вижу, что делать этого не следует. У нас появился новый враг, который отбирает у трудящихся хлеб, скот и другие продукты. Это — коммунисты. Они вместе с посаженными ими в штабах золотопогонниками хотят уморить народ голодом. С этим нельзя мириться. Мы сейчас, немедленно должны сказать свое веское слово, должны здесь же принять резолюцию о наших требованиях и несогласии с теперешней политикой. Нам нужна такая Советская власть, которая не оголодила бы крестьян, а для этого надо выгнать с должностей коммунистов и посадить своих надежных людей. До тех пор я командование дивизией не сдам.

Бурными аплодисментами ответили собравшиеся на заявление вожака, послышались выкрики: «Долой коммунистов!», «Отменить продразверстку!», «Даешь свободную торговлю!», «Долой Стасова, пусть остается Сапожков!». Отдельные трезвые голоса потонули в общем хоре ругани и проклятий.

Недаром Сапожков перетаскивал к себе бывших дружков по 22-й дивизии, своих единомышленников. Сейчас среди собравшихся были Серов, Далматов, Корякин, Землянский, Воробьев, братья Масляковы, Чернов, Гертье и многие другие, связанные с начдивом прошлыми заслугами, гулянками и делами, о которых знали они одни. Эти люди верховодили в полках и эскадронах, к их голосу прислушивались, за ними шли.

Дав разбушевавшейся стихии несколько угомониться, зачитали приготовленную резолюцию:

«Видя неправильную политику Центра, в которой ясно видно преднамеренное проявление идеи белогвардейщины, постановили немедленно вооруженным восстанием заявить протест и потребовать изменения политики, которая действительно велась бы в интересах бедного населения республики. Немедленно убрать всех спецов, вредных для трудящихся, отпустить всех политических заключенных за исключением белых [13] . Требуем правильного распределения предметов, необходимых населению».

Так начался мятеж. На станции Погромной, где стоял штаб 2-й Туркестанской дивизии, были арестованы коммунисты и преданные Советской власти командиры. Среди арестованных оказались и новый командир дивизии Стасов, и военком Перфильев. 2-я Туркестанская дивизия переименовалась в «Первую армию правды». Для охраны командующего армией была сформирована «черная сотня». Под председательством одного из братьев Масляковых был создан Реввоенсовет. Командование бригадами приняли Серов и Зубарев. «Первая армия правды» заняла Бузулук, станцию Погромную, села Лес, Елшанку и слободу Котлубанку.

На крыльцо небольшого домика, в котором жил паровозный машинист депо Бузулук Ташкентской железной дороги Иван Пафнутьич Насекин, поднялся юноша в фуражке железнодорожного телеграфиста и осторожно постучал в дверь.

— Кто там? — послышался изнутри женский голос.

— Я, Петр Котельников.

— А-а, Рыжик, — дверь распахнулась. — Заходи! — предложила миловидная женщина лет двадцати-двацати пяти.

— Мне. бы Ивана Пафнутьича.

— Папы нет дома.

— Ах да, я и забыл, что он в Самаре. А Костик?

— Костя что-то мастерит во дворе. А ты разве не на дежурстве?

— Ну их к черту! Бросил и ушел, — все равно, линия не работает. Ты знаешь, что они сотворили с шестым «А»?

— Откуда мне знать?

— Пассажиров ограбили, казенные деньги и продовольствие забрали. А ведь это шло для бойцов Туркестанского фронта. Понимаешь? Ни что-нибудь, а про-до-воль-ствие!..

— Дядя Петя, много денег взяли? — раздался сзади звонкий мальчишеский голосок.

Котельников обернулся:

— А, Костик, здравствуй! Много: мешков тридцать будет. [14]

— Эх-ма!

— Много. Танюша, ты знаешь, где хлебный амбар купца Реброва? Он ссыпку держал.

— Я знаю, — воскликнул Костя.

— Зачем тебе амбар понадобился? — заинтересовалась Таня.

— В него сапожковцы арестованных коммунистов посадили.

— Ну?

— Комитет [15] поручил мне разведать. Может быть, удастся освободить.

— Пойдем, я покажу, — повторил Костя.

— Смотрите, сами в амбар не попадите! — предостерегла Таня.

— Как бы не так! Мы сами с усами.

Проводив обоих, Таня заперла дверь на крючок, — время тревожное, — и села у окна. Вон они пошли: порывистый, увлекающийся Костя (Таня очень любила своего непутевого братишку) и Танин сверстник, товарищ детских игр, а позже неудачливый поклонник Петя Рыжик. Правда, о своих чувствах к Тане он ни разу не обмолвился, но разве без слов не видно? Чудной! Где же ему, нескладному, курносому, веснушчатому, огненно-рыжему парню было равняться с Сережей? Конечно, Таня предпочла Сергея и… уже вдова. Странно и страшно! Девять месяцев прошло с тех пор, а кажется, что счастье было только вчера. Рыжик хороший, но полюбить его?.. Нет.