Стихотворения (1928), Маяковский Владимир Владимирович

Стихотворения (1928)

на обложку

Маяковский Владимир Владимирович

Шрифт:

ВО ИЗБЕЖАНИЕ

УМСТВЕННЫХ БРОЖЕНИЙ,

стихи написав, объясняю их: стихи в защиту трудовых сбережений, но против стяжателей, глупых и скупых. Иванов, пожалуй, слишком экономией взволнован. Сберегательная книжка завелась у Иванова. Иванов на книжку эту собирает деньги так — бросивши читать газету сберегает в день пятак. Нежен будучи к невесте, он в кино идет не вместе. Не води невест и жен — и полтинник сбережен. Принимает друга стоймя, чай пустой и то не даст вам. Брата выгонит из дома, зря не тратясь на хозяйство. Даже бросил мылом мыться — сэкономлю-де немножко. И наутро лапкой рыльце моет он, как моет кошка. Но зато бывает рад он приобресть кольцо на палец: — Это, мол, хотя и трата, но, кольцо на случай спрятав, я имею капиталец.— Какое дело до стройки, до ломки — росли б сбережений комья. Его интересует из всей экономики только своя экономия. Дни звенят галопом конниц, но у парня мысли звонче: как бы это на червонец набежал еще червончик. Мы не бережливости ругатели, клади на книжку лишки, но помни, чтоб книжкой сберегательной не заслонялись другие книжки. Помни, что жадность людям дана не только на гроши, строительству жадность отдай до дна, на жизнь глаза расширь!

В ЧЕМ ДЕЛО?

«Хлеб давайте!» Хлеба мало — кулачок хлеба припрятал. Голову позаломала тыща разных аппаратов. Ездят замы, тратят суммы, вздохи, страхи, ахи, охи. Даже вкус теряем к сну мы от возни и суматохи. Мозг трещит, усталость в теле, люди двигают горами. По Союзу полетели молнии и телеграммы. Конкуренция и ругань, папок «жалоб» пухнут толщи. Уничтожить рад друг друга разный хлебозаготовщик. Затруднений соучастник, случая не провороня, кружит частник, вьется частник сея карканье воронье. Вьются частники, а рядом в трудовом упорстве наши, обливаясь потом-градом, выжимают хлеб из пашен. Волоките пылеватой — смерть! Усерден выше меры, кто-то строит элеватор из «входящих»… и фанеры. Сонм часов летит задаром. Днем рабочим стала ночь нам. Всё в порядке разударном, в спешном, в экстренном и в срочном. В доску выплющились люди, как не плющились давно. Хлеб достанем, хлеб добудем! Но… Шум такой, по-моему, нелеп. Вопросом в ушах орание: Разве то, что понадобится хлеб, мы не знали заранее?

ПРОБА

Какая нам польза лазить по полюсам, с полюсного глянца снимать итальянцев? Этот рейд небывалый — пролетарская проба, проба нашей выучки, нервов и сил. И «Малыгин», и «Красин»! — ринулись оба, чтобы льдины трещали и ветер басил… Победители мы в этом холоде голом: удивляйся, земля, замирай и гляди,— как впервые в этих местах ледоколом подымали людей с двухметровых льдин. Жили в железе мы, а не в вате. В будущей битве хватит решимости, хватит людей, умения хватит — дряблых, жирных снять и вымести. Мы в пробную битву во льду введены!.. Весельем не грех разукраситься. Привет победителям ледяным! Ура товарищам красинцам!

ПОП

Сколько от сатириков доставалось попам,— жестка сатира-палка! Я не пойду по крокодильим стопам, мне попа жалко. Идет он, в грязную гриву спрятав худое плечо и ухо. И уже у вожатых спрашивают октябрята: «Кто эта рассмешная старуха?» Профессореет вузовцев рать. От бога мало прока. И скучно попу ежедневно врать, что гром от Ильи-пророка. Люди летают по небесам, и нет ни ангелов, ни бесов, а поп про ад завирает, а сам не верит в него ни бельмеса. Люди на отдых ездят по месяцам в райский крымский край, а тут неси и неси околесицу про какой-то небесный рай. И богомольцы скупы, как пни,— и в месяц не выбубнишь трешку. В алтарь приходится идти бубнить, а хочется бежать в кинематошку. Мне священников очень жаль, жалею и ночь и день я — вымирающие сторожа аннулированного учреждения.

НЕБЕСНЫЙ ЧЕРДАК

Мы пролетали, мы миновали местности странных наименований. Среднее между «сукин сын» и между «укуси» — Сууксу показал кипарисы-носы и унесся в туманную синь. Го- ра. Груз. Уф! По- ра. Гур — зуф Станция. Стала машина старушка. Полпути. Неужто?! Правильно было б сказать «Алушка», а они, как дети — «Алушта». В путь, в зной, крутизной! Туда, где горизонта черта, где зубы гор из небесного рта, туда, в конец, к небесам на чердак, на — Чатырдаг. Кустов хохол да редкие дерева. Холодно. Перевал. Исчезло море. Нет его. В тумане фиолетовом. Да под нами на поляне радуги пыланье. И вот умолк мотор-хохотун. Перед фронтом серебряных тополей мы пронеслись на свободном ходу и через час — в Симферополе.

ГОРЯЩИЙ ВОЛОС

Много чудес в Москве имеется: и голос без человека, и без лошади воз. Сын мой, побыв в красноармейцах, штуку такую мне привез. «Папаша, — говорит,— на вещицу глянь. Не мешало понять вам бы». Вынимает паршивую запаянную склянь. «Это, — говорит,— электрическая лампа». «Ну, — говорю,— насмешил ты целую волость». А сам от смеха чуть не усох. Вижу — склянка. В склянке — волос. Но, между прочим, не из бороды и не из усов… Врыл столбище возле ворот он, склянку под потолок навесил он. И начал избу сверлить коловоротом. И стало мне совсем невесело. Ну, думаю, конец кровельке! Попались, как караси. Думаю,— по этой по самой по проволоке в хату пойдет горящий керосин. Я его матом… А он как ответил: «Чего ты, папаша, трепешься?» И поворачивает пальцами — этим и этим — вещь под названием штепсель. Как тут ребятишки подскачут визжа, как баба подолом заслонится! Сверху из склянки и свет, и жар — солнце, ей-богу, солнце! Ночь. Придешь — блестит светёлка. Радости нет названия. Аж может газету читать телка, ежели дать ей настоящее образование.

ПОДЛИЗА

Этот сорт народа — тих и бесформен, словно студень,— очень многие из них в наши дни выходят в люди. Худ умом и телом чахл Петр Иванович Болдашкин. В возмутительных прыщах зря краснеет на плечах не башка — а набалдашник. Этот фрукт теперь согрет солнцем нежного начальства. Где причина? В чем секрет? Я задумываюсь часто. Жизнь его идет на лад; на него не брошу тень я. Клад его — его талант: нежный способ обхожденья. Лижет ногу, лижет руку, лижет в пояс, лижет ниже,— как кутенок лижет суку, как котенок кошку лижет. А язык?! На метров тридцать догонять начальство вылез — мыльный весь, аж может бриться, даже кисточкой не мылясь. Все похвалит, впавши в раж, что фантазия позволит — ваш катар, и чин, и стаж, вашу доблесть и мозоли. И ему пошли чины, на него в быту равненье. Где-то будто вручены чуть ли не — бразды правленья. Раз уже в руках вожжа, всех сведя к подлизным взглядам, расслюнявит: «Уважать, уважать начальство надо…» Мы глядим, уныло ахая, как растет от ихней братии архи-разиерархия в издевательстве над демократией. Вея шваброй верхом, низом, сместь бы всех, кто поддались, всех, радеющих подлизам, всех радетельских подлиз.

СПЛЕТНИК

Петр Иванович Сорокин в страсти — холоден, как лед. Все ему чужды пороки: и не курит и не пьет. Лишь одна любовь рекой залила и в бездну клонит — любит этакой серьгой повисеть на телефоне. Фарширован сплетен кормом, он вприпрыжку, как коза, к первым вспомненным знакомым мчится новость рассказать. Задыхаясь и сипя, добредя до вашей дали, он прибавит от себя пуд пикантнейших деталей. «Ну…— начнет, пожавши руки,— обхохочете живот, Александр Петрович Брюкин — с секретаршею живет. А Иван Иваныч Тестов — первый в тресте инженер — из годичного отъезда возвращается к жене. А у той, простите, скоро — прибавленье! Быть возне! Кстати, вот что — целый город говорит, что раз во сне…» Скрыл губу ладоней ком, стал от страха остролицым. «Новость: предъявил… губком… ультиматум австралийцам». Прослюнявив новость вкупе с новостишкой странной с этой, быстро всем доложит — в супе что варилось у соседа, кто и что отправил в рот, нет ли, есть ли хахаль новый и из чьих таких щедрот новый сак у Ивановой. Когда у такого спросим мы желание самое важное — он скажет: «Желаю, чтоб был мир огромной замочной скважиной. Чтоб в скважину в эту влезши на треть, слюну подбирая еле, смотреть без конца, без края смотреть — в чужие дела и постели».

ХАНЖА

Петр Иванович Васюткин бога беспокоит много — тыщу раз, должно быть, в сутки упомянет имя бога. У святоши — хитрый нрав,— черт в делах сломает ногу. Пару коробов наврав, перекрестится: «Ей-богу». Цапнет взятку — лапа в сале. Вас считая за осла, на вопрос: «Откуда взяли?» отвечает: «Бог послал». Он заткнул от нищих уши,— сколько ни проси, горласт, как от мухи отмахнувшись, важно скажет: «Бог подаст». Вам всуча дрянцо с пыльцой, обворовывая трест, крестит пузо и лицо, чист, как голубь: «Вот те крест». Грабят, режут — очень мило! Имя божеское помнящ, он пройдет, сказав громилам: «Мир вам, братья, бог на помощь!» Вор крадет с ворами вкупе. Поглядев и скрывшись вбок, прошептал, глаза потупив: «Я не вижу… Видит бог». Обворовывая массу, разжиревши понемногу, подытожил сладким басом: «День прожил — и слава богу». Возвратясь домой с питей — пил с попом пунцоворожим,— он сечет своих детей, чтоб держать их в страхе божьем. Жене измочалит волосья и тело и, женин гнев остудя, бубнит елейно: «Семейное дело. Бог нам судья». На душе и мир и ясь. Помянувши бога на ночь, скромно ляжет, помолясь, христианин Петр Иваныч. Ублажаясь куличом да пасхой, божьим словом нагоняя жир, все еще живут, как у Христа за пазухой, всероссийские ханжи.

БОЖЕСТВЕННАЯ КАРТИНКА

Христу причинили бы много обид, но богу помог товарищ Лебит. Он, приведя резоны разные, по-христиански елку празднует. Что толку в поздних упреках колких. Сидите, Лебит, на стихах, как на елке.

ЛЫЖНАЯ ЗВЕЗДА

Метр за метром вымериваем лыжами, желаньем и ветром по снегу движимы. Где нету места для езды и не скрипят полозья — сиянье ста лучей звезды от лыж к Москве сползлося. Продрогший мир уснул во льду, из мрамора высечен. По снегу и по льдам идут рабочие тысячи. Идут, размеренно дыша, стройно и ровно,— телам таким не труден шаг — работой тренированы. И цель видна уже вам — километры вымеря, вперед с Орла и Ржева, из Тулы и Владимира! Учись, товарищ, классно лыжами катиться, в военную в опасность уменье пригодится. Куда глаза ни кинешь — закалены на холоде, к цели на финиш команды подходят. Последними полосками врезались и замерли. Со стадиона Томского выходят с призами. Метр за метром вымеривают лыжами, желаньем и ветром по снегу движимы.

1-6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18-28

Старый, но крепкий 4

Крынов Макс

4. Культивация без насилия

Фантастика:

уся

фэнтези

5.00

рейтинг книги

Кодекс Охотника. Книга XXIII

Винокуров Юрий

23. Кодекс Охотника

Фантастика:

боевая фантастика

попаданцы

5.00

рейтинг книги

Документальная литература:

биографии и мемуары

5.00

рейтинг книги

3. Пекин

Фантастика:

попаданцы

дорама

5.00

рейтинг книги

Чтение онлайн

книги

авторы

Жанры

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения (1928)

Маяковский Владимир Владимирович

Шрифт:

Старый, но крепкий 4

4. Культивация без насилия

Фантастика:

уся

фэнтези

рейтинг книги

Кодекс Охотника. Книга XXIII

23. Кодекс Охотника

Фантастика:

боевая фантастика

попаданцы

рейтинг книги

Менталист. Конфронтация

2. Выиграть у времени

Фантастика:

боевая фантастика

рейтинг книги

Кодекс Охотника. Книга XVI

16. Кодекс Охотника

Фантастика:

фэнтези

попаданцы

аниме

рейтинг книги

Анти-Ксенонская Инициатива

7. Фронтир

Фантастика:

боевая фантастика

космическая фантастика

космоопера

рейтинг книги

Кодекс Охотника. Книга XVII

17. Кодекс Охотника

Фантастика:

фэнтези

попаданцы

аниме

рейтинг книги

Наномашины, наследник! Том 9

9. Первый среди карапузов

Фантастика:

попаданцы

аниме

фэнтези

рейтинг книги

Хроники Тириса. Книга 3

3. Хроники Тириса

Фантастика:

боевая фантастика

космическая фантастика

фантастика: прочее

рейтинг книги