Я нынешний год проживаю опятьв уже классическом Пушкино.Опять облесочкана каждая пядь,опушками обопушкана.Приехали гости. По праздникам надо.Одеты — подстать гостью.И даже один удержал из окладана серый английский костюм.Одёжным жирком отложились года,обуты — прилично очень.«Товарищи» даже, будто «мадам»,шелками обчулочены.Пошли, пообедав, живот разминать.А ну, не размякнете! Нуте-ка!Цветов детвора обступает меня,так называемых — лютиков.Вверху зеленеет березная рядь,и ветки радугой дуг…Пошли вола вертеть и врать,и тут — и вот — и вдруг…Обфренчились формы костюма ладного,яркие, прямо зря,все достают из кармана из заднегобраунинги и маузера.Ушедшие подымались года,и бровь по-прежнему сжалась,когда разлетался пень и когдаза пулей пуля сажалась.Поляна — и ливень пуль на нее,огонь отзвенел и замер,лишь вздрагивало газеты рваньё,как белое рваное знамя.Компания дальше в кашках пошла,револьвер остыл давно,пошла беседа, в меру пошла.Но —знаю: революция еще не седа,в быту не слепнет кротово,—революция всегда,всегда молода и готова.
БЕЗРАБОТНЫЙ
Веселый автобус то фыркнет, то визгнет.Пока на Лубянку с вокзала свезен,в солидной «Экономической жизни»читаю: «Строительный сорван сезон».Намокла мосполиграфская вывеска.Погода годится только для рыб.Под вывеской, место сухое выискав,стоят безработные маляры.Засохшими пальмами высятся кисти,им хочется краской обмахивать дом.Но — мало строек, и фартучный хвистиквисит обмокшим собачьим хвостом.В окраске фасадов дождя перебои,а небо расцветкой похоже на белку.На солнце сменить бы ливней обои,на синьку сменить бы неба побелку!Но кто-то где-то кому-то докладывал«О перспективе, о срыве сезона».А эти собрались на месяц и на два…Стоят, голодая, бездельно и сонно.Вращали очками по цементо-трестам,чтоб этот обойщик и этот малярпришел бы и стал бы об это вот местостоять, безработной лапой моля.Быть может, орудовали и вредители,чтоб безработные смачно и всластьругали в бога, крыли в родителейи мать, и душу, и время, и власть.Дельцов ревизуют. Ярится перо.Набит портфель. Карандаш отточен.Но нас, и особенно маляров,интересует очень и очень:быть может, из трестов некая знатьза это живет в Крыму, хорошея?Нам очень и очень хотелось бы знать,кому за срыв надавали по шее?Мы знаем всё из газетного звона,но нас бы другое устроило знанье:раскрыть бы дельцов по срывам сезонаи выгнать — еще зимою, — заранее!Мы знаем, не сгинет враз безработица —разрухи с блокадой законное чадо,но если сезоны сознательно портятся —вредителю нет пощады.
ЭЛЕКТРИЧЕСТВО — ВИД ЭНЕРГИИ
Культура велит, — бери на учетчастных чувств базар!Пускай Курой на турбины течети жадность, и страсть, и азарт!
КРАСНЫЕ АРАПЫ
Лицо белее, чем призрак в белье,с противным скривленным ртиной,а в заднем кармане всякий билет,союзный или — партийный.Ответственный банк, игра — «Буль».Красное советское Монако.Под лампой, сморщинив кожу на лбу,склонилась толпа маниаков.Носится шарик, счастье шаря,тыркается об номера,и люди едят глазами шарик,чтоб радоваться и обмирать.Последний рубль отрыли в тряпье.Поставили, смотрят серо.Под лампой сверкнул маникюр крупье.Крупье заревел: «Зер-р-ро!»«Зеро» — по-арапски, по-русски — «нуль».Вздохнули неврастеники.Лопата крупье во всю длинув казну заграбастала деньги.Ты можешь владеть и другим, и собою,и волю стреножить, можнозаставить труса ринуться в бой;улыбку послав побледневшей губой,он ляжет, смертью уложенный.Мы можем и вору вычертить путь,чтоб Маркса читать, а не красть.Но кто сумеет шею свернутьтебе, человечья страсть?
ТОЧЕНЫЕ СЛОНЫ
Огромные зеленеют столы.Поляны такие. И —по стенам, с боков у стола — стволы,называемые — «кии».Подходят двое. «Здорово!» «Здорово!»Кий выбирают. Дерево — во!Первый хочет надуть второго,второй — надуть первого.Вытянув кисти из грязных манжет,начинает первый трюки.А у второго уже «драже-манже»,то есть — дрожат руки.Капли со лба текут солоны,он бьет и вкривь и вкось…Аж встали вокруг привиденья-слоны,свою жалеючи кость.Забыл, куда колотить, обо што,—стаскивает и галстук, и подтяжки.А первый ему показывает «клопштосс»,берет и «эффе» и «оттяжки».Второй уже бурак буракомс натуги и от жары.Два — ура! — положил дуракоми рад — вынимает шары.Шары на полке сияют лачком,но только нечего радоваться:первый — «саратовец»; как раз на очкобольше всегда у «саратовца».Последний шар привинтив к борту(отыгрыш — именуемый «перлом»),второй улыбку припрятал во рту,ему смеяться над первым.А первый вымелил кий мелком:«К себе в середину дуплет».И шар от борта промелькнул мелькоми сдох у лузы в дупле.О зубы зубы скрежещут зло,улыбка утопла во рту.«Пропали шансы… не повезло…Я в новую партию счастья весло —вырву у всех фортун».О трешнице только вопрос не ясен —выпотрашивает и брюки и блузу.Стоит партнер, холодный, как Нансен,и цедит фразу в одном нюансе:«Пожалуйста — деньги в лузу».Зальдилась жара. Бурак белеет.И голос чужой и противный:«Хотите в залог профсоюзный билет?Не хотите? Берите партийный!»До ночи клятвы да стыдный гнет,а ночью снова назад…Какая сила шею согнеттебе, человечий азарт?!
ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ
Мир теплеет с каждым туром,хоть белье сушиться вешай,и разводит колоратурусоловей осоловевший.В советских листиках майский бред,влюбленный весенний транс.Завхоз, начканц, комендант и зампредиграют в преферанс.За каждым играющим — красный стаждлинит ежедневно времен река,и каждый стоял, как верный страж,на бывшем обломке бывших баррикад.Бивал комендант фабрикантов-тузов,поддав прикладом под зад,а нынче улыбка под чернью усов —купил козырного туза.Начканц пудами бумаги окидани все разворотит, как лев,а тут у него пошла волокита,отыгрывает семерку треф.Завхоз — у него продовольствия выборпо свежести всех первей,а он сегодня рад, как рыба,полной руке червей.И вдруг объявляет сам зампредна весь большевизм запрет:«Кто смел паршивою дамой бить —кого? — моего короля!»Аж герб во всю державную прытьвздымался, крылами орля.Кого не сломил ни Юденич, ни Врангель,ни пушки на холмах —того доконала у ночи в оврагемещанская чухлома.Немыслимый дух ядовит и кисл,вулканом — окурков гора…А был же — честное слово!! — смыслв ликующем слове — «игра».Как строить с вами культурный Октябрь,деятельной лени пленные?Эх, перевесть эту страсть хотя б —на паровое отопление!
СЛЕГКА НАХАЛЬНЫЕ СТИХИ
ТОВАРИЩАМ ИЗ ЭМКАХИ
Прямо некуда деватьсяот культуры. Будь ей пусто!Вот товарищ Цивцивадзенасадить мечтает бюсты.Чтоб на площадях и скверахбыли мраморные лики,чтоб, вздымая морду вверх,мы бы видели великих.Чтобы, день пробегав зря,хулиганов видя рожи,ты, великий лик узря,был душой облагорожен.Слышу, давши грезам дань янотки шепота такого:«Приходите на свиданьевозле бюста Эф Гладкова».Тут и мой овал лица,снизу люди тщатся…К черту! «Останавлицастрого воспрыщаица».А там, где мороженоеморит желудки,сверху восторженныйсмотрит Жуткин.Скульптор помнит наш режим(не лепить чтоб два лица),Жаров-Уткин слеплен имсразу в виде близнеца.Но — лишь глаз прохожих паразамерла, любуясь мрамором,миг — и в яме тротуарараскорячился караморой.Только лошадь пару глазвперит в грезах розовых,сверзлася с колдобин в грязьвозле чучел бронзовых.И с разискреннею силищейкроют мрачные от желчи:«Понастроили страшилищей,сволочи, Микел Анжелычи».Мостовой разбитой едучи,думаю о Цивцивадзе.Нам нужны, товарищ Медичи,мостовые, а не вазы.Рвань, куда ни поглазей,грязью глаз любуется.Чем устраивать музей,вымостили б улицы.Штопали б домам бокада обчистили бы грязь вы!Мы бы обошлись покаГоголем да Тимирязевым.
РАБОТНИКАМ СТИХА И ПРОЗЫ,
НА ЛЕТО ЕДУЩИМ В КОЛХОЗЫ
Что пожелать вам, сэр Замятин?Ваш труд заранее занятен.Критиковать вас не берусь,не нам судить занятье светское,но просим помнить, славя Русь,что Русь — уж десять лет! — советская.Прошу Бориса Пильнякав деревне не забыть никак,что скромный русский простолюдинне ест по воскресеньям пудинг.Крестьянам в бритенькие губкине суйте зря английской трубки.Не надобно крестьянам тожна плечи пялить макинтош.Очередной роман ростя,деревню осмотрите заново,чтобы не сделать из крестьянанглосаксонского пейзана.Что пожелать Гладкову Ф.?Гладков романтик, а не Леф,—прочесть, что написал пока он,так все колхозцы пьют какао.Колхозца серого и сирогоне надо идеализировать.Фантазией факты пусть не заслонятся.Всмотритесь, творя фантазии рьяные,—не только бывает «пьяное солнце»,но… и крестьяне бывают пьяные.Никулину — рассказов триста!Но — не сюжетьтесь авантюрами,колхозные авантюристыпусть не в роман идут, а в тюрьмы.Не частушить весело,попрошу Доронина,чтобы не было селов рифмах проворонено.Нам деревню не смешной,с-е-р-и-о-з-н-о-й дай-ка,чтобы не была сплошнойкрасной балалайкой.Вам, Третьяков, заданье тоньше,вы — убежденный фельетонщик.Нутром к земле! Прижмитесь к бурой!И так зафельетоньте здорово,чтобы любая автодуравошла бы в лоно автодорово.А в общем, писать вам за томом том,товарищи, вам благодарна и рада,будто платком, газетным листоммашет вослед «Комсомольская правда».
«ОБЩЕЕ» И «МОЕ»
Чуть-чуть еще, и он почти б
был положительнейший тип.
Иван Иваныч — чуть не «вождь»,дана в ладонь вожжа ему.К нему идет бумажный дождьс припиской — «уважаемый».В делах умен, в работе — быстр.Кичиться — нет привычек.Он добросовестный службист —не вор, не волокитчик.Велик его партийный стаж,взгляни в билет — и ахни!Карманы в ручках, а уста жсахарного сахарней.На зависть легкость языка,уверенно и пустоон, взяв путевку из ЭМКА,бубнит под Златоуста.Поет на соловьиный лад,играет слов оправою«о здравии комсомолят,о женском равноправии».И, сняв служебные гужи,узнавши, час который,домой приедет, отслужив,и… опускает шторы.Распустит он жилет… и здесь,— здесь частной жизни часики! —преображается весьпо-третье-мещански.Чуть-чуть не с декабристов род —хоть предков в рамы рамьте!Но сына за уши деретза леность в политграмоте.Орет кухарке, разъярясь,супом усом капая:«Не суп, а квас, который раз,пермячка сиволапая!..»Живешь века, века учась(гении не родятся).Под граммофон с подругой часпод сенью штор фокстротится.Жена с похлебкой из пшенасокращена за древностью.Его вторая зам-женаи хороша, и сложена,и вымучена ревностью.Елозя лапой по ногам,ероша юбок утлость,он вертит под носом наган:«Ты с кем сегодня путалась?..»Пожил, и отошел, и лег,а ночь паучит нити…Попробуйте, под потолоктеперь к нему взгляните!И сразу он вскочил и взвыл.Рассердится и визгнет:«Не смейте вмешиваться выв интимность частной жизни!»Мы вовсе не хотим бузить.Мы кроем быт столетний.Но, боже… Марксе, упасинам заниматься сплетней!Не будем в скважины смотретьна дрязги в вашей комнате.У вас на дом из суток — треть,но знайте и помните:глядит мещанская толпа,мусолит стол и ложе…Как под стекляннейший колпак,на время жизнь положим.Идя сквозь быт мещанских клик,с брезгливостью преувеличенной,мы переменим жизни лик,и общей, и личной.
ВРЕДИТЕЛЬ
Прислушайтесь, на заводы придите,в ушах —навязнет страшное слово — «вредитель» —навязнут названия шахт.Пускай статьи определяет суд.Виновного хотя б возьмут мишенью тира…Меня презрение и ненависть несутпод крыши инженеровых квартирок.Мы отдавали им последнее тепло,жилища отдавали, вылощив,чтоб на стене орлом сиял дипломим-пе-раторского училища.В голодный волжский мор работникам такимседобородые, доверясь по-девически,им отдавали лучшие пайки:простой, усиленный, академический!Мы звали: «Помогите!» И одни,сменив на блузу щегольскую тройку,по-честному отдали мозг и днии держат на плечах тяжелую постройку.Другие… жалование переслюнив,в бумажник сунувши червонцы,задумались… «Нельзя ли получить и с них…доллары в золоте с приятным, нежным звонцем?»Погладив на брюшке советский первый жири вспомнив, что жене на пасху выйти не в чем,вносил рублей на сто ошибок в чертежи:«Чего стесняться нам с рабочим неучем?»А после тыкался по консуламвеликих аппетитами держав…Докладывал, что пущено на слом,и удалялся, мятенький долларчик сжав…Попил чайку. Дремотная тропаназад ведет полузакрытые глаза его…и видит он — сквозь самоварный парвыходят прогнанные щедрые хозяева…Чины и выезды… текущий счет…и женщины разрозились духами.Очнулся… Сплюнул… «На какой мне чертработать за гроши на их Советы хамьи?!»И он, скарежен классовой злобою,идет неслышно портить вентилятор,чтобы шахтеры выли, задыхаясь по забоям,как взаперти мычат горящие телята…Орут пласты угля, машины и сырье,и пар из всех котлов свистит и валит валом.«Вон — обер- штаб-офицерьёгенералиссимуса капитала!!»
КАЗАНЬ
Стара, косастоит Казань.Шумит бурун:«Шурум… бурум…»По-родному тараторя,снегом лужи намарав,у подворья в коридорелюди смотрят номера.Кашляя в рукава,входит робковат,глаза таращит.Приветствую товарища.Я в языках не очень натаскан —что норвежским, что шведским мажь.Входит татарин: «Я на татарскомвам прочитаю «Левый марш».Входит второй. Косой в скуле.И говорит, в карманах порыскав:«Я — мариец. Твой «Левый»дай тебе прочту по-марийски».Эти вышли. Шедших этихв низкой двери встретил третий.«Марш ваш —наш марш.Я — чуваш,послушай, уважь.Марш вашинскийтак по-чувашски…»Как будто годы взял за чуб я —— Станьте и не пылите-ка! —рукою своею собственной щупаюбестелое слово «политика».Народы, жившие въямясь в нужду,притершись Уралу ко льду,ворвались в дверь, идя на штурм,на камень, на крепость культур.Крива, косастоит Казань.Шумит бурун:«Шурум… бурум…»