Страж сумерек
Шрифт:
— Либо говорите, либо идите прочь! Кто вы такие и откуда?
— Мы-то? — прогудел мужчина. — Мы из Альдбро. Я — Фратсен, фермер. А это дочь моя Кара. Младшенькая. Курица дурная…
— Дальше…
— Чего дальше! — рявкнул вдруг фермер. — Я ж говорю: курица! Дура набитая! Нашла на кого вешаться! А тот, кобель, и рад стараться! Да ежели б я знал, я ему бы ноги выдернул! Он бы у меня, скотина развратная, кровью бы плевал и зубы по полу подбирал!
В оглушительном реве фермера мелькнули осколки смысла, и надежда докопаться до истины помешала Ларсу вытолкать разгневанного горлопана в шею. Девица разрыдалась, и заботливый папаша, не смущаясь, отвесил дочурке подзатыльник, от коего она пошатнулась.
— Молчи, дура! Раньше надо было плакать!
— Руки при себе держите! — велел Ларс. — А вы, фрекен, выпейте воды. И бросьте рыдать. А то я позову стражников, и они выведут вас прочь.
В кабинете сделалось тише.
— Не надо стражников, гере ленсман, — сказал фермер. — Только сами судите, ежели б вашу дочку любимую какой-то оборванец на весь свет ославил… Вот дождался я на старости лет… выросли детки…
Он сел и вытер лоб концами клетчатого шейного платка. Ларс не перебивал: кажется, разговор пойдет по существу.
— Я на ярмарку в Гёслинг собирался. Я каждую неделю езжу. Лег, значит, пораньше, чтобы с утречка до рассвета выбраться. А эта курица весь вечер на лавочке сидела, даже к подругам не пошла. Мне бы додуматься, что не к добру такое смиренье. Да что, одни овцы да поросята на уме были… Поднялся до рассвета да погнал в город. Вернулся уж по темноте, спать завалился…
Ларс слушал это бытописание, скорбно подперев щеку ладонью. Фратсен продолжал:
— С утра смотрю, дочь-то сама не своя. Есть сели — ни ложки не смогла проглотить, кур пошла кормить — все пшено рассыпала. С лица спала, а глаза шальные, точно у кошки. Чего, думаю, с девкой такое? Мать к ней подослал — молчит, будто воды в рот набрала. Ладно, думаю, подождем, что дальше будет. А по сумеркам вчера вышел покурить, слышу: ревет кто-то, ровно выпь на болоте. Что за чудо? Подошел: а это Кара в три ручья заливается…
— Батюшка, — выдавила девица, — не надо…
— Молчи уж, — скрипнул зубами отец. — Не мне надо было «не надо» говорить. Ну, гере ленсман, призналась она. Вместе они ту ночку коротали. Выпускайте парня. Пусть по всей строгости за свое беспутство отвечает! Мы же не оборванцы ротвейденские, где девки от парней до свадьбы по паре детей приживают!
Ларс помолчал, в смущении вертя подвернувшийся под руку карандаш. Девица, багровая, точно свекла, не отрывала взгляда от пола. Вот ведь ситуация…
— Вы понимаете, фрекен… я должен вас допросить…
Фермер кивнул.
— Понимаем, как же. Иначе повез бы я свою курицу позориться…
— Показания будут записаны и… возможно, зачитаны в суде.
Девица протяжно вздохнула, словно из нее живьем тянули жилы. Отец катнул желваки скул.
— Понимаем. Пакостно, да что ж теперь… А может, не понадобится? Может, иным путем дело решим?
Он сделал жест, будто пересчитывал в ладони монеты. Ларс швырнул карандаш на стол и сжал кулаки.
— Еще один такой намек, и вы составите Тильсену компанию в камере! И почему вы так уверены, что он не мог стрелять? Ночь ведь не утро.
Фрекен Кара пробормотала, не отрывая взгляда от половиц:
— Да он все время на сеновале сидел. Я поутру еле встала, а он спал — не разбудишь. Вот я сеновал и заперла. А потом мы с матушкой на службу ушли, так он ждал почти до полудня, покуда я не вернула-а-ась…
Сквозь последние слова прорвались всхлипы. Девица уткнула нос в передник. Ее отец ударил кулаком по коленке.
— Вот ведь, стервец! Ничего! Я ему сначала всю рожу расквашу! Пусть только попробует от свадьбы отвертеться! Господи, с какой швалью придется породниться!
И тут Ларс задал вопрос, который давно вертелся на языке.
— Послушайте, фрекен Кара. А была на Бьерне той ночью серебряная цепочка?
Девица перестала шмыгать носом и уставила глаза на Ларса. Смигнула.
— Не видала я никакой цепочки, гере ленсма-а-а-ан.
И снова залилась слезами.
— Ну, — зловеще произнес Ларс, — теперь что скажешь?
Он хлопнул по столу бумагой, содержавшей в себе скорбные показания фермерской дочери. Бьярне Тильсен поежился. Аксель мстительно посмеивался из-за конторки. Ссадина на его скуле горела яростным багровым цветом.
— Было? — продолжил Ларс.
Парень скривил рот, будто проглотил головастика.
— Ну, было, — пробормотал он.
— Рассказывай.
— Про что?!
— Про все, — вздохнул Ларс. — Про свои любовные победы. Констебль, будь другом, сделай мне кофе. Голова раскалывается.
Бьярне подождал, пока за Акселем закроется дверь, и поднял всклокоченную голову. Голубые глаза с тоской уставились на ленсмана:
— Может, не стоит?
— Ну, — усмехнулся Ларс, — это уж тебе решать, что лучше: на каторгу топать или под венец? Что выбираешь?
Парень ковырнул пальцем царапину на ладони.
— На каторге, поди, спокойнее будет, — прошептал он.
Ларс не сомневался, что парень прав. От такого тестя только бежать, теряя подметки.
— Чего ж ты раньше думал? Или решил, что она станет молчать, как мышь под метлой?
— Да не думал я ничего, — парень запустил пальцы в волосы. — Оно как-то… само получилось.
— Ага, само, — осклабился не вовремя вернувшийся Аксель. — Ты еще скажи, что Кара тебя силком на сеновал тащила.
Он поставил перед Ларсом чашку с кофе и удобно устроился на стуле, приготовившись слушать.
— Я с тобой, Аксель Линд, не разговариваю, — мрачно отозвался Бьярне. — И да… она сама.
— Ага, значит, и рубашку чистую мы просто так надевали, и причесывались, и рожу умывали, — Аксель не скрывал веселья.