Сука
Шрифт:
Человек не пришел сегодня, не пришел на следующий день и послезавтра. Но дому казалось, что это все еще тянется «сегодня», а человек просто опаздывает.
Наконец человек появился. Как ни в чем не бывало открыл дверь, и они опять зажили счастливо. Так по крайней мере казалось дому. Но потом человек опять ушел, и опять пришел, и снова ушел. И каждый раз его не было все дольше и дольше.
Дом уже понял, что длится его отсутствие не один день, и вместе с тем то, что человек не просто опаздывает или задерживается, что все совсем иначе... И все-таки дом был по-прежнему счастлив, если человек возвращался к нему, хотя каждый раз дом становился все грустнее и грустнее.
И вот однажды человек снова подошел к дому после долгого-долгого своего отсутствия.
Был поздний вечер поздней осени. Ключ отчего-то долго не пролезал в замочную скважину, а когда человеку наконец удалось его туда вогнать, он не смог открыть замок.
Человек немного задумался. Дом вроде был таким же, как прежде. Правда, он давно в нем не был, но ведь ключ был тот же, хотя немного стерся оттого, что человек много раз открывал им другие дома.
На улице было холодно. Человек возвращался в этот дом только тогда, когда некуда было больше идти, да и в последнее время он начал подумывать о том, что, может, не стоит больше никуда уходить от этого дома...
Замок никак не открывался. Человек очень устал, идти ему было некуда и почему-то не хотелось.
И вдруг страшная мысль мелькнула у человека в голове: «Может быть, в МОЕМ доме кто-то уже живет?»
Но потом усталость взяла свое, и человек уснул на пороге дома с этой самой мыслью. И хорошо, что уснул, потому что через минуту ему бы захотелось плакать.
Он спал, и ему снился странный сон. Будто дверь плачет, а стены стонут. Будто из замочной скважины идет снег, а внутри звенят ломающиеся сосульки. А снег – что из замочной скважины – потом превращается в метель, в бурю, в ураган, подхватывает человека и несет его куда-то далеко от дома. Человеку было ужасно холодно и одиноко.
А может, просто была поздняя осень...
Глава 18
Ольга слушала Алешина, по щекам ее текли слезы. Они уже стояли возле подъезда, как доехали, она не помнила.
– Это про меня, – мягко сказал Алешин, осторожно промокая своим платком ее слезы, которые Ольга размазывала кулаками по щекам.
– И про меня, – еще сильнее заплакала она.
– Почему ты не спросишь, откуда дом узнал, что снилось человеку?
– Какая разница?.. – проныла она.
– Ну спроси, пожалуйста...
– Откуда он узнал?
– А у тебя самой есть какой-то вариант ответа?
– Я думаю, что дом так любил человека, что стал его частью. Он его очень хорошо чувствовал, потому все это знал...
– Быть может, – туманно ответил Алешин. – Домой пойдем.
– Ты меня еще любишь? – спросила вдруг Ольга. Вопрос соскочил с языка неожиданно.
– Не любил бы – давно убил, – коротко ответил Алешин. – Вообще-то этот вопрос обычно предваряют утвердительным сообщением о том, что любят того, у кого об этом спрашивают.
Чего бы ей сказать ему тогда: «Прости меня, родной, за всю боль, мной тебе принесенную»...
«И был вечер, и было утро»... А между ними ночь, когда она увидела алешинскую сказку как на телеэкране. Дом был живой и теплый, весь расцвеченный новогодними гирляндами. С приходом человека по нему проходила волна радости – и, смеясь, зажигались одна за другой разноцветные лампочки. На плите подогревалось что-то очень вкусное, сама собой накрывалась постель и наполнялась благоухающая пышной пеной ванна. И по всему дому играла тихая музыка, которую очень любил человек.
Ольга проснулась с каким-то дурным осадком после этого чудесного сна. Вспомнила, что, когда человек плакал на пороге дома, у нее во сне на него смотрела девочка с ботиночками в руках. Она ее буквально преследовала, эта тщедушная неприятная девочка Кашаева.
Рабочий день начался с громового сообщения о сегодняшней стрелке в 23.00 в одном из баров в центре города. Ольга глупо переспросила Маликова:
– В двадцать три ноль ноль? Так в это время заведение закрывается.
– Don’t be so naive, – продемонстрировал Серёга свое знание английского языка. – Они это заведение контролируют – потому могут приходить туда когда вздумается.
– Ой, мамочки, как интересно все, – отозвалась Ольга.
– Все смеешься, мать, а дело серьезное. Документы с собой возьми. Двое моих ребят будут ждать тебя у входа в бар. Приходи только одна. По-другому тебя не пропустят.
Тут ей стало совсем страшно. Она-то думала, Света с Игорем хотя бы будут ее сопровождать. А тут – одна... Выданные в приданое бритоголовые мальчики совсем Ольгу не интересовали – какая от них помощь? Да и пустые, какие-то высосанные у них глаза.
Целый день фирма нервно шутила, проигрывая в лицах ситуацию. День был отчетный: приехала директор магазина, ребята-рыночники сидели со своими бумагами. В результате получилось, что никто ничего толком не сделал, вышел один сплошной перекур, во время которого репетировались сцены из жизни криминала.
На стрелку Ольга пошла из дома. Алешин категорически взялся ее сопровождать. Когда подошли к бару, она сразу увидела «своих» мальчиков. Заурядная фантазия представителей охранных структур: стандартная бандюковская амуниция. И эти чудовищно выцветшие глаза – без всякого выражения, будто все человеческие чувства им чужды. Нет, скорее, неизвестны. Они представились, и она тут же забыла их имена.
– Это кто с вами?
– Муж.
– Они его не пустят.
– Почему? – спросил Алешин.
– Условие такое, чтобы вы были одна.
– Ладно, Колюшок, оставайся, не убьют же меня там?
– Вообще-то все может случиться, – важно заметил один из телохранителей.
– Так на вас вся моя надежда, – пошутила Ольга.
– Я здесь буду ждать, – сказал Алешин.
Но все-таки попытался пройти с Ольгой. Его лихо и четко оттерли у сияющего входа в бар два накачанных братка.
– Проходите, Ольга Сергеевна, ждем вас... – радушно пригласил ее к столику белесый человек неопределенного возраста в роскошном шотландском свитере с орнаментом.