Сука
Шрифт:
– Ой, да хватит вам, Александр Тихонович, не представляю, как он со своим аристократическим лицом и длинными тонкими пальцами это делает. Наверное, оптом, вы что-то не поняли... А он руководит.
– А мне, Лёля, не все ли равно? Конечно, вероятно, не на рынке стоит.
– Относитесь к этому философски – теперь у вас дома консервы ящиками стоять будут. Жалко вот машины у вас нет – я бы вас колесами обеспечила. А так – вот вам пакет, тут все диетическое и фрукты.
– Главное, в поганую эту коммерцию уходят лучшие мои ученики... Ты бутылку-то себе принесла, а то у меня есть: ребята-алкоголики из «Вечерки» были – допить не смогли.
– При мне проклятая.
Сам А.Т. не пил уже лет восемь. А прежде всегда со своими студентами выпивал, далеко не со всеми, конечно. Группа, где училась Ольга, была его первым преподавательским опытом. Еще и кураторским – ко всему прочему.
Своих личностных пристрастий А.Т. никогда не скрывал, открыто разделяя студентов на интеллектуальную элиту и бездарностей, что было в общем-то весьма непедагогично. Потому дорога в его дом была открыта далеко не каждому. Ольга была из тех, кому выпала такая честь.
Выпивал он и потом, когда простился со своими первенцами. Одно время просто пил безбожно – когда жена от него ушла. Все посылал Ольге домой студентов с записочками: «Лёля, приди. У меня синильная депрессия». И она бежала к нему сломя голову, затарившись несколькими бутылками сухого.
Это было страшное время. Но именно оно их и сблизило, свело на нет десятилетнюю разницу в возрасте, сделало чем-то вроде кровников по душе. Это такие люди, которым не стыдно показаться в любом душевном или физическом состоянии. А потом Иванов как-то резко сказал пьянке «нет» и с тех пор не пил никогда ни единой капли. Но весьма добродушно относился к потреблению сего спасительного зелья другими, поднимая под тосты свой стакан с чаем.
– Скажи, родная моя Лёля, ты пишешь? – спросил он, пристально изучая Ольгин сумбур в глазах своими выпуклыми близорукими волоокими очами.
– Ох, Александр Тихонович... – махнула она обеими руками.
– Ты руками-то не размахивай, не в русской сказке, у куратора своего сидишь. Смотри, как бы жабушки из рукавов не полетели...
– Когда б вы знали...
– «Из какого сора растут стихи, не ведая стыда», – закончил он ее фразу, которую Ольга совсем не так хотела завершить.
– Да вы ж сказать не даете.
– Потому что от тебя идет такое напряжение, что страшно даже.
– Я и сама его чувствую, может, это оттого, что долго у вас не была и просто соскучилась?
– Ладно, отвечать не хочешь. Ответ принят. Только поверь мне, старику, квалификация теряется быстро. Конечно, ты из тех, кто всегда ее восстановить может. Но ведь ты еще божественно ленива. А через это переступить трудно будет.
– Вы ж знаете, я и сломать себя могу.
– Это если над тобой стоит плеть в лице твоего покорного слуги. И приходить стала редко. Случилось что?
Ольге вдруг остро захотелось расплакаться у него на плече. Но это было для нее слишком большой роскошью – свалить на него пакостные свои делишки. Помочь он никак не мог, а немедленно последовавшее по их поводу бурное сочувствие могло бы вконец разрушить его больное сердце. Она уйдет, а он останется со сброшенной ею дрянью на душе. Так нельзя, так нечестно.
– Да все по-старому. Серо, тускло, неинтересно. Никаких фейерверков и премьер.
– Ты, Лёлище, чего-то недоговариваешь, потому что глаза у тебя очень тоскливые.
– Как у всех брошенок. Меня, Александр Тихонович, любимый человек бросил. – Она подумала, что эта информация ему по силам.
– Тот, что с царской фамилией?
– Он самый.
– Ты ни разу его ко мне не приводила.
– Может, оно и к лучшему.
– А ты помнишь, Лёлька, как ты меня учила, когда от меня любимая ушла? Ты говорила, как заученную молитву, монотонным голосом: «Переверните страницу, переверните страницу, переверните страницу»... Вот и переверни. Что там?
– Многоточие. Как в анекдоте про Чапаева и Петьку. На всю новую страницу. А у вас что было?
– У меня все никак не получалось это сделать. Но я честно пытался.
– А потом?
– Я просто научился с этим жить.
– У меня так не получится. Мне нужно, чтобы на той странице был чистый лист.
– Ох и неуемная же ты, Лёлище...
– Может, я еще успею что-нибудь нетленное на том листе написать.
– Да дай-то бог. А ты попробуй пока написать о том, что было. Тоже помогает – на себе испытал.
– Знаю. Пишу понемножку. Больно еще все очень, медленно заживает. Такое ощущение, что иммунная система не срабатывает. Только вытащишь из всего этого ужаса голову, тебя кто-то опять вниз за ноги тянет.
– Как Николай? Ты прекрати его посылать ко мне с продуктовыми пайками. И мне неудобно. Он хороший у тебя. А ты его не ценишь.
– От этой хорошести и порядочности, от благородства его меня тошнит иногда, честное слово. Не могу я ему соответствовать.
– Он просто любит тебя. Ничего не прося в ответ.
– А мне так не надо!
– Как тебе надо, ты и сама не знаешь.
– Знаю! Мне самой надо любить. Так, чтобы в омут с головой.
– Леди Макбет Мценского уезда.
– Не тяну. Иначе Романова уже б на свете не было.
– Во как!
– Вот так!
Звонок в дверь прервал их пикировки.
– Может, не открывать? – спросил А.Т.
– Нет, вы что? – возмутилась Ольга. – Вы же дома.
– Так сейчас придут, весь разговор наш с тобой порушат, – колебался Иванов.
– Мне все равно уже пора.
– Лёля, заходи почаще.
– Да я бы с радостью. Но иногда так плохо на душе, так тяжело – думаю, зачем я вам буду тоску свою вешать?
– Приходи в любом настроении, прошу тебя.
– Попробую, – пообещала она.