Чтение онлайн

Шонни сказал:

— Прежде чем двинемся дальше, надо чего-нибудь выпить, — и открыл потайную дверцу, продемонстрировав взвод бутылок. — Такого никогда не купишь за те двадцать крон, что выкладываешь за четверть пинты в той самой погруженной во мрак карциноме, которую ты покинула, разрази ее Бог. — И поднял бутылку к электрическому свету. — Сливовица моего собственного изготовления, — сказал он. — Виноделие считается запрещенным, подобно множеству прочих полезных и богобоязненных дел, но черт с ними, со всеми мелкими душонками, законодателями, навозными жуками, да смилуется над ними Христос. — Он налил, приказал: — Возьмите в правую руку и повторяйте за мной. — И они выпили. — Обождите, — сказал Шонни. — За что ж это мы пили?

— За многое, — сказала Беатрис-Джоанна. — За жизнь. За свободу. За море. За нас. За кое-что, о чем я потом расскажу.

— Надо выпить за каждое по стакану, — просиял Шонни. — Славно, что ты с нами, — сказал он.

Шонни был панкельтом, одним из редких выживших представителей Кельтского Союза, которые в добровольном исходе покидали Британские острова и, волна за волной, оседали в Арморике [24] почти сто лет назад. В Шонни смешалось крепкое варево из Мэна, Гламоргана, Шетландии, Эйршира и графства Корк, но он с жаром подчеркивал, что ни о каком смешении рас речь при этом не идет. Фергюс — Моисей Союза — учил, что кельты были единым народом, язык у них един и религия принципиально одна. Он разработал доктрину второго пришествия Мессии, заимствованную из католицизма, кальвинизма, методизма, пресвитерианства: церковь, кирха и капелла — один храм грядущего Господа. Их миссия в мире, где пелагианство фактически было индифферентизмом [25] , заключалась в сохранении факела христианства, как некогда перед саксонскими ордами.

— Знаешь, мы молились, — сказал Шонни, наливая дамам еще вина, — хоть тоже нелегально, конечно. Обычно нас в прежние дни оставляли в покое, а теперь работает ихняя дьявольская полиция, шпионит, арестовывает, точь-в-точь как в древние приснопамятные каторжные времена. Пару раз проводили здесь мессу. Отца Шекеля, благослови и спаси Бог беднягу, как-то в собственной лавке забрали очередные придурки с оружием и в губной помаде, — по профессии отец Шекель — торговец семенами, — и увели, никому не известно куда. И вот, — а ведь эти несчастные, помраченные кретины не могут или не желают сообразить, — нам предлагают пожертвовать Государству собственным благом. Всем придется голодать, благослови нас Бог, раз уж мы не молимся о прощении своих богохульных деяний. Прегрешение против света, отрицание жизни. Дела идут так, что, похоже, для всех нас грядет Божий суд. — Он допил кубок сливовицы, причмокнув большими мясистыми губами.

— Все время срезают пайки, — сказала Беатрис-Джоанна. — Почему — не объясняют. На улицах шли демонстрации. В одну попал Тристрам. В тот момент он был пьян. Думаю, его полиция наверняка забрала. Надеюсь, с ним все будет в полном порядке.

— Ну, — сказал Шонни, — я ему никакого реального зла не желаю. Пьяный был? Может, это, в конце концов, и хорошо для него.

— Долго думаешь у нас пробыть? — спросила Мевис.

— Пожалуй, с таким же успехом могу сейчас сказать, — сказала Беатрис-Джоанна. — Надеюсь, это вас не шокирует, и ничего подобного. Я беременна.

— Ох, — сказала Мевис.

— И, — сказала Беатрис-Джоанна, — рада своей беременности. Я хочуребенка.

— Определенно выпьем за это, — взревел Шонни. — К черту последствия, вот что я скажу. Жест, вот что это такое. Поддерживать огонь, служить мессу в темнице. Хорошая девочка. — И налил еще вина.

— Ты здесь хочешь ребенка родить? — спросила Мевис. — Это опасно. Этого долго Fie скроешь. Об этом надо очень тщательно поразмыслить при нынешнем положении вещей.

— Это Божья воля! — вскричал Шонни. — Идите и размножайтесь. Значит, в твоем мужичке еще теплится хоть какая-то жизнь, а?

— Тристрам не хочет, — сказала Беатрис-Джоанна. — Велел мне убираться.

— Кто-нибудь знает, куда ты поехала? — спросила Мевис.

— Пришлось сказать полиции в Юстоне. Я сказала, просто еду с визитом. Я не думаю, чтоб они что-нибудь сделали. Ничего нет плохого в визите.

— Довольно долгий визит, — сказала Мевис. — А еще возникает вопрос насчет места. Детей сейчас нет, они в Камноке с Герти, тетушкой Шонни. Но когда вернутся…

— Ну, Мевис, — сказала Беатрис-Джоанна, — если тебе не хочется, чтоб я осталась, прямо так и скажи. Не хочу быть обузой и тяготой.

— Ты не будешь ни тем ни другим, — сказал Шонни. — Если понадобится, можем тебя устроить в каком-нибудь сарае. Гораздо более великая Матерь, чем ты, родила в…

— Ох, хватит сентиментальничать, — упрекнула его Мевис. — Подобные вещи порой отвращают меня от религии. Если ты решилась, — сказала она сестре, — в самом деле решилась, что ж, будь что будет, будем надеяться, скоро придут лучшие времена. Я ведь чувства твои понимаю, не думай. Просто надо надеяться на возвращение более разумных времен, вот и все.

— Спасибо, Мевис, — сказала Беатрис-Джоанна. — Знаю, будет целая куча проблем, — регистрация, пайки и прочее. Хватит времени обо всем этом подумать.

— Ты правильно выбрала, куда пойти, — сказал Шонни. — Мое ветеринарное образование очень даже пригодится, благослови тебя Бог. Я многим приплодам помог появиться на свет.

— Животным? — спросила Беатрис-Джоанна. — Неужели ты хочешь сказать, что у вас есть животные?

— Облезлые несушки, — мрачно сказал Шонни, — да старая свинья Бесси. У Джека Бэра в Блэкберне есть боров, которого он одалживает. Все это считается незаконным, будь они прокляты Святой Троицей, однако мы умудряемся пополнять свой постыдный рацион кусочками свиного мяса. Всё в ошеломляющем состоянии, — сказал он, — и, похоже, никто абсолютно ничего не понимает. Эта самая гниль вроде бы целый мир поразила, несушки не несутся, а последний приплод Бесси был до того больной, с какими-то непонятными опухолями внутри, да тошнило его глистами и прочим, что пришлось мне избавить его от страданий. На нас пало проклятие, прости всех нас Бог, из-за нашего богохульства против жизни и любви.

— Кстати, о любви, — сказала Мевис, — у тебя все кончено с Тристрамом?

— Не знаю, — сказала Беатрис-Джоанна. — Стараюсь за него тревожиться, но как-то не могу. Кажется, вся любовь моя теперь сосредоточена на чем-то еще не родившемся. Я чувствую, будто меня призвали и использовали.Но несчастной я себя из-за этого не считаю. Скорее наоборот.

— Я всегда говорила, ты вышла не за того мужчину, — сказала Мевис.

Дерек Фокс вторично читал два поспешно исписанных листика туалетной бумаги за подписью своего брата; читал, улыбаясь.

«Меня здесь незаконно задерживают и не разрешают ни с кем повидаться. Я взываю к тебе, как к брату, употреби свое влияние и освободи меня. Все это постыдно и несправедливо. Если тебя не тронет простой братский призыв, может быть, тронет следующее признание, а именно: мне известно о твоей продолжительной связи с моей женой, которая сейчас носит твоего ребенка. Как ты мог? Ты, мой брат… Сейчас же вытащи меня отсюда. Это минимум, что ты для меня можешь и должен сделать. Торжественно заверяю, если окажешь помощь, которой прошу, дело дальше не пойдет. Однако, если нет, буду вынужден сообщить обо всемсоответствующим властям. Вытащи меня отсюда.Тристрам».