Чтение онлайн

– Мне хочется прогуляться.
– И она торопливо добавила: - Такой славный вечер!

Они шли по шоссе к нефтегавани. Муся машинально перебирала его пальцы, прижималась к нему плечом и молчала. Тарумов рассуждал вслух:

– Что такое стахановский метод? Рационализация, разумная организация труда, использование до дна технических средств производства. Мне кажется, что этот метод применим везде, где труд оснащен техникой. Почему не применить его в системе радиосвязи? Я даю сто с лишком знаков в минуту и быстро нахожу абонента. Но это еще не все. Если настроить передатчик и устранить шумовой фон... Как ты думаешь, Муся?

Они миновали корпуса завода, и в глаза им ударил нестерпимый блеск моря. Посреди бухты медленно разворачивался стальной гигант, возвышаясь над водой желтоватыми ржавыми бортами. За его кормой вскипали клубы пены.

– Это... он?
– спросила Муся, останавливаясь.

– Он самый, стахановец! Пойдем скорее.

– Нет, погоди...

Мимо них прошли на пристань какие-то люди, оживленно разговаривая и помахивая портфелями. Тарумов услышал обрывок фразы: "...сто двадцать процентов рейсового задания..."

Муся освободила руку и смотрела на пристань широко раскрытыми глазами.

– Отсюда хорошо видно, - сказала она тихо, - дальше я не пойду.

Он взглянул на нее тогда с удивлением и некоторой надеждой, так как вспомнил, что на "Дербенте" плавает этот Басов... Так, значит, Муся не хочет видеть его?

Тарумов вынул часы.

– Теперь ровно десять. Они проделали этот рейс за шестьдесят три часа. Все-таки я сбегаю взглянуть, как они подойдут. Постой здесь, Муся.

Он махнул рукой и побежал под гору к пристани. Белецкая осталась одна.

За октябрь месяц танкер "Дербент" перевез на Астраханский рейд сто тысяч тонн мазута. Во второй декаде он перегнал "Агамали" и вышел на первое место среди нефтевозов Астраханской линии. Но уже в двадцатых числах месяца "Агамали" удачно провел свой первый стахановский рейс и вплотную пододвинулся к "Дербенту", снова оспаривая первенство.

На судне соревнование теперь вошло в привычку. Обыденными стали большие премиальные, заметки в газетах, переклички судов. Прекратились авралы в машинном отделении, текущий ремонт теперь производился без всякой натуги. И даже совещания команды протекали мирно, - новые предложения обсуждались спокойно, не вызывали недоверия.

Однажды, в конце октября, опять утром во время политзанятий Бредис закашлялся, побелел и закрыл лицо руками. Матросы повскакали с мест и беспомощно топтались вокруг. Бредис поднял голову и удивленно посмотрел на свои руки, залитые кровью.

– Занятия кончены, - угрюмо объявил Котельников, - можно разойтись.

Но никто не уходил, все столпились вокруг больного и заглядывали ему в лицо. Гусейн протянул ему носовой платок и отчаянно оглянулся вокруг, ероша волосы.

– Глупая история, - прошептал помполит.
– Что ты смотришь на меня, Мустафа? Мы еще повоюем, браток.

Позови Басова...

Его отвели в каюту и уложили. Он вытянулся на койке костлявым телом, уставил глаза в потолок и затих.

Пришел Басов. Он распорядился принести воды и присел на койку больного.

– Через два часа мы будем в порту, - сказал он, - я вызову скорую помощь.

– Не надо...

– Как хочешь. Тогда я повезу тебя на трамвае... Ты сам довел себя до этого, Герман.

– Ах, оставь!
– Помполит тяжело заворочался на койке и глотнул воздух.
– Я, Сашка, знал, что это случится, но не думал, что так скоро. Впрочем, всему свое время. До конца навигации осталось два месяца. Это не так уж долго. А весной политуправление найдет человека. Но вот эти два месяца... я хотел бы закончить навигацию.

– Не валяй дурака. Ты хочешь умереть в море? Мы не врачи, Герман. Мы заездим тебя очень скоро, если еще не заездили. Завтра все опять забудут, что ты болен, что тебя надо щадить. Здесь не санаторий.

Басов грел в своих руках холодные руки больного, гладил и сжимал их, как бы смягчая невольную грубость своих доводов.

Помполит сказал:

– Это не так просто - оставить танкер. Обком не сможет сразу найти заместителя.

Басов молчал.

– Что же ты затих?
– усмехнулся Бредис.
– Тебе придется взять на себя политчасть на первое время. Это ясно, как день. Понятно, никто не может заставить тебя, - добавил он торопливо, - ты вправе отказаться.

Тогда... все придется оставить по-старому.

– Какой я политработник! Ты это на смех, что ли?

– Значит, не о чем и говорить. Отлежусь. В сущности, мне незачем сходить на берег. Для легочных больных важнее всего чистый воздух. А этого добра в море хватит... Завари-ка чайку, Саша.

Басов долго возился с чайником, гремел крышкой. Лицо его залила краска, даже уши пылали.

– Мы успеем сходить в райком на стоянке, - промолвил он наконец, как будто говорил о деле решенном.
– Если там не будут возражать против моей кандидатуры на время, то тебе следует теперь же остаться в городе.

Они помолчали. Бредис отхлебнул, сморщил нос и улыбнулся виновато.

– Проклинаешь меня сейчас, сознайся? Но ты хороший товарищ. Мне все-таки очень хочется жить, Сашка.

– Еще бы!

– Только бы все шло хорошо здесь. Мне иногда кажется, что не так уж у нас благополучно. Командиры... Дело в том, что я на днях просматривал журнал: все эти капитанские телеграммы... они под диктовку писаны. Знаешь чью?

– Знаю.

– Ага! Я давно приглядываюсь, но ничего конкретного нет. Ведь ничего нет?

– Ничего.

– Гляди в оба, Сашка... Впрочем, когда тебе глядеть, у тебя своя забота - двигатели. Знаешь, останусь-ка я еще на рейс, а? Может быть, и лучше мне станет.

– Ну, поехал! Неужели ты думаешь, что мы с тобой незаменимы? Что пользы, если ты умрешь здесь, на борту?

– Хорошо. Я надеюсь на актив. Ты заметил, как проходили последние занятия? Молчаливых осталось совсем немного. Если бы не болезнь... Кто это ходит за дверью, Саша?

– Ребята, За тебя тревожатся. Ты бы заснул, Герман.