Чтение онлайн

Горихвостка кружилась, хлопотала, подлетала к раме — звала за собой. Тот таращил замечательные глаза — и ни с места.

Жаль стало птицу: пятеро в люди вышли, а шестой на шее родительской. Рассердился, открыл дверь: кыш!

Горихвостик на порог, с порога на дверь взобрался. Сидит, а мать над ним вьется.

— Кыш!

Горихвостик сорвался с перепугу, падая, замахал крылышками и потянул низом, над самой землей. А мать за ним: так, мол, так. Горихвостик выправился, стал выше забирать. Из последних силенок, неровно, вихляюще скребется вверх. Мать забеспокоилась, вижу — зайдет вперед и заворачивает: дескать, за мной давай. А он все выше, все дальше, так и скрылся за деревьями.

И вспомнил я свой первый самостоятельный полет в аэроклубе. Взлетел. Огляделся, в инструкторской кабине пусто. Один в небе.

Набираю высоту, карабкаюсь, гляжу вниз, вижу: тень от самолета скользит по желтому подсолнечному полю. И так хорошо мне вдруг стало, такая нахлынула радость, такой восторг охватил — грудь распирает, кричу, благо, никто не слышит. А внизу озерцо зеркальным осколком поблескивает, лодка на нем похожа на жука-водомерку, на берегу овцы, что божьи коровки, грузовичок пылит и скрывается под крылом.

После полета что-то говорил инструктор, мудрый человек, знакомый с военным небом. Я смотрел на него и ничего не понимал. Он почувствовал мое состояние и отошел. Теперь, думаю, в его глазах я, наверное, был всего лишь горихвостиком.

На краю самолетной стоянки, где кончается бетонный настил, из-под ног вылетела желтенькая птичка. Она перелетала с места на место, покачивала хвостиком и беспокойно попискивала. Откуда взялась? Может, свила гнездо поблизости, пока шли обложные дожди, и самолеты целую неделю стояли под чехлами?

— Васыль, давай покуримо, — меня отозвал Иван Петренко, летчик из одного со мною звена.

Когда я вернулся, птички не было, но обнаружилось маленькое отверстие, уводящее под бетонную плиту. Приглядевшись, заметил в нем птичью головку с неподвижным черным глазиком. Боясь привлечь внимание, я отошел и стал наблюдать со стороны. Опять подошел Ваня. Курить не хотелось, но он настойчиво потянул за рукав, обещая сообщить нечто важное. Ничего особенного он не сказал, а может, не успел, потому что дали команду на вылет.

Взревели турбины. Струя от двигателя так сильна, что кинь в нее камень, и он отлетит, будто пущенный из пращи. Стоять между самолетами в это время весьма неприятно. От вибрации в теле появляется противный зуд, от которого хочется скорее избавиться. А что же должна была испытывать крошечная птичка под бетонной плитой, как раз там, где газовал самолет?

Вначале думалось, может, на время ужасного грохота она покидает жилище и ждет, когда самолет вырулит или заглушит двигатель. Но нет, она оставалась в гнезде.

Получалось так, что, как только я задерживался возле того места, Ваня находил причину отзывать меня. Я понял, что мой приятель знает тайну, и сказал:

— Под бетонкой гнездо.

— Тихосенько надо, — предупредил он и с тех пор оставил меня в покое.

Впоследствии выяснилось: о птице под бетонной плитой знали многие летчики. Каждый с трогательной заботой наблюдал за развитием событий и молчал, словно бы от благополучия птахи зависела собственная безопасность.

Потом приходилось встречать гнезда мелких птиц в железной печке на даче, в худом горшке, надетом на огородное чучело, в забытом валенке. Но ведь там было тихо.

Птенцы вывелись. Некоторое время они держались поблизости, а потом разлетелись. И только память осталась о мужественной птичке.

Соседский мальчик Сережа принес с базара свиристеля. Надо сказать, что после первой выпадки снега, когда птица «валом валит», на базаре ее появляется множество.

Жизнерадостные старички-пенсионеры набивают садки и клетки щеглами, чижами, чечетками, не брезгая клестом, зеленушкой, снегирем, дубоносом, щуром — словом, всем, что идет в западню или сеть.

— Не жалей трешку, с птицей будешь, — какой-нибудь дядя Миша нахваливает самым бессовестным образом свой товар, снабжает обладателя «птицы» клеткой, взяв и за клетку, как бог на душу положит. Примерно так Сережа купил свиристеля.

Через три дня он встретил меня на лестничной площадке и спросил:

— Свиристелку не надо?

Держать не поющую в неволе птицу только за красивый хвост у меня не было ни малейшего желания. К тому же свиристели прожорливы, а рябина в тот год не уродилась.

Еще через день Сережа позвонил, молча просунул в открытую дверь клетку и, не сказав ни слова, убежал. Его поспешность скоро объяснилась. Свиристель умирал.

Сережа или не хотел быть свидетелем гибели, или все-таки надеялся, что я могу спасти птицу. Спасти не удалось, хотя я и сделал все, что мог. Нахохленная, ставшая как-то вдруг некрасивой, она сидела на полу, уже не в силах держаться на жердочке, и тяжело дышала. Ни накрошенное яблоко, ни особенно любимая ею ирга не привлекали.

Час от часу птице становилось хуже. Голова ее медленно запрокидывалась, глаза закрывались, и от падения ее удерживал хвост, ставший теперь третьей точкой опоры.

Умерла она вечером.

На другой день Сережа в подъезде прошмыгнул мимо, будто не узнал меня, и долго еще при встречах на улице перебегал на противоположную сторону.

…По первому снегу, когда особенно свежо, ухо нередко ловит тихий звон будто бы многих стеклянных колокольчиков. И тут же увидишь на голом тополе хохлатых птиц с золотистым ободком на хвосте. Они вскоре снимутся, но на душе еще долго будет светло.