Тайга
Шрифт:
– Мне што ж, мне все равно... Хошь век держи их... Хошь на цепь посади, а только что... Полегче надо бы...
Мимо них по улице священник верхом на Федотовом коне едет. За ним кривая Овдоха на кобыленке тащится.
– Здорово, батя! К домам?..
– Восвояси, отцы, восвояси...
– хрипит батя, щуря на них узкие свои глаза.
– А молебен-то?
– Да чего, отцы... Простыл в речке... Еле жив... Не знаю, как и доплетусь.
– Грива!
– злорадно взвизгивает бабьим голосом угреватый парень и, быстро присев, прячется за мужиков.
Батя, понукнув коня, надбавляет ходу.
– Вот это поп...
– хохочут мужики, - этот поповать может подходяшше-е-е... Ха!
Подошла Матрена.
– Ну, как?!
– спрашивают мужики, поздоровавшись.
– Хозяин-то вернулся ли? Анка-то какова, краса-то наша?
– Да, вишь, нет еще Прова-то... Гость у меня, Бородулин.
– Бороду-улин? Ребята, айда с проздравкой!
– радостно вскрикнул черный, в плисовых штанах, дядя, по прозвищу Цыган.
– Ну, дак чо, мо-о-жно, - откликнулись, а подыматься лень - сидят.
– Куда... Он спит, разнемогся: лихоманка, чо ли...
– сказала Матрена и пошла.
– А-ах!
– крякнул Цыган и, состроив плутоватую рожу, поскреб под картузом висок.
– Надо бы выпить-то, - сказал он, сплевывая.
– Ну дак чо? И выпей. Купи у Федота.
– Ха-ха!
– хохочет над собою черный, вывернув карманы плисовых штанов.
– Купи! Купило-то притупило. Вишь?
И у всех так, год плохой был, денег нет, а выпить хочется. В долг придется взять, без этого не обойтись: можно теленка заколоть да - Федоту, свинью заколоть да - Федоту, самовар стащить, машину швейную стащить берет. Только баба ругаться станет, - пусть, бабу по уху. Дочка? Дочку за косу. Двустволку можно в заклад пустить. А к Бородулину с проздравкой надо обязательно, подаст хоть по стакану.
Обабок вдруг басом рявкает:
– Робяты!..
– Чтоб те разорвало!
– вздрагивают мечтающие мужики, смешливо отодвигаясь от Обабка.
– А може, как ежели пошарить, да у них окажется рублев пяток, а? Как вы понимаете?..
– А и вправду, - согласились мужики.
– Айда!
– скомандовал Обабок, и все, не торопясь, пошли к чижовке.
Каморщик Кешка замочком щелк:
– Робяты, вылазь, начальство требует, десятский с сотским.
– В чем дело?
– октависто рассыпался Лехман и появился в двери.
– А так что желаем обыск произвести, - подошел к нему Обабок, револьвертов нет ли али бы чего... и все такое...
– Я те произведу!
– сказал грозно Лехман.
Мужики опешили.
А тот, высовываясь из двери и держась рукой за косяк, говорил:
– Отпустите нас в тайгу. Мы шли стороной, вас не трогали, никакого худа вам не сделали. За что нас взяли?
– А очень просто!..
– кричал, не зная, что сказать, Обабок.
Лехман вышел, огромный и сутулый, перекрестился на часовню и направился к тайге.
– Стой, куда?!
– враз вскричали мужики.
– За нуждой, - ответил тот, не оборачиваясь.
– Кешка, Сенька, бери топор, айда за ним!
– командовал Обабок.
– У меня нож что бритва, - на бегу отвечает Сенька Козырь, за ним Мишка с колом, нагоняют деда.
К сборне, как и вчера, опять народ стал подходить.
Солнце к полудню не подобралось еще, а некоторые уже успели клюнуть, другие хмельны вчерашним. На душе тоскливо, нехватка в празднике, надо драку всей деревней завести.
Больше всех хотелось этого Обабку: забурлило в душе, как в бочонке брага, вот идет, идет - подступает к сердцу, нашептывает в уши, мутит башку.
– Эй, вы, шпана!
– рычит он.
– Выходи на обыск... Ты! Козья смерть!
Антон знает, что ему кричат, и ужасается: не было догадки перепрятать деньги.
– Ванюшка, голубчик...
– шепчет посиневшими губами, - иди-ка ты передом-то... Ох ты, господи...
А Обабок уж в чижовке, за ним народ, заслонили дверь, стало там темно, внутрь взошли, чижовка большая.
– Робята, шарь, - распоряжается Обабок.
Принялись обыскивать Свистопляса: шапку вывернули, штаны прощупали, из рваных чирков всю солому вытрясли, выпал "клап виней", мешок перерыли, нашли рубль двадцать, отобрали.
Ванька ухмыляется, - слава богу, сошло благополучно, - и сыплет мужикам прибасенки. Те посмеиваются, с любопытством наблюдая, как два парня и Обабок выбрасывают из его мешка всякую рвань.
– Эх ты, искало-мученик, - весело подмигнул он Обабку.
– Что, все? Боле не нашли?
– Все!
– взмахнул Обабок кулаком.
– Стой, чертило этакий, - увернулся Ванька.
– А это что? Все?
– и в руке его блеснул полтинник.
– Видишь? Ну-ка, понюхай, чем пахнет! вскочив на ноги, сует в самый нос попятившегося Обабка.
– Гляди, ребя: фють!
– подбросил полтинник вверх, и тот бесследно исчез.
– Ха!
– хакнула толпа.
– А теперича смотри!
– вскричал Ванька, незаметно покосившись на копошившегося в темном углу Антона.
– Раз - первый, два - другой, а серебруха-то у рыжего начальника под бородой!
– он дернул за бороду Обабка и достал полтину.
Все захохотали, а Обабок, широко осклабясь и почесывая за ухом, милостиво приказал:
– Ослобонить!..
– Вот спасибо, ваше благородие, - хихикнул в кулак обрадованный Ванька.
Обабок гордо оглядел подбитым глазом толпу и поправил на груди бляху.
– Шарь другого!
Стали обыскивать Тюлю.
Народ стоял в чижовке, очень довольный тем, что видит; ни у кого не было в сердце злобы, все смотрели на Ванькин фокус с любопытством и чувствовали себя празднично, как у ярмарочного веселого балагана. Задние, скаля зубы, напирали на передних, а те, пыхтя, кричали: "Сдай назад, чего прешь!" - и ретиво осаживали. Девки и бабы, затесавшиеся в середку, вызывающе повизгивали.