Чтение онлайн

Он снова вернулся к ранее начатому разговору, со злостью ругал фашистов и их прихлебателей:

— Тем паразитам, дело ясное, люди нужны, так они и ловят. А вот что этим гадам, полицаям, надо? Стараются, как гончие псы! В нашем дворе один живет. До войны шофером работал, а теперь в полиции. Убить его, гада!

Василек по голосу чувствовал, что говорит Тарасенко не просто для того, чтобы сказать. Такой парень слов на ветер бросать не будет.

— А где твой отец? — несмело спросил он.

— Был у собаки дом! — засмеялся Тарасенко. — Я беспризорный. Лет до десяти на базаре воспитывался, а потом в детском доме. Хорошо там было! Я на маляра учился. Пятый разряд имел. А для этих чертей работать не хочу. Резать их буду, мерзавцев! Я, знаешь, — таинственно прошептал Вася, — партизан.

— А где ж ты живешь?

— У одной бабушки. Вот в этом-то и дело! — вздохнул Тарасенко. — Ее жалко: умрет без меня с голоду. А она для меня как родная. А если б не она — давно бы в лес удрал. Там наших хлопцев много! И, наверное, все же не выдержу, скоро уйду.

В темноте Васильку показалось, что они сидели бесконечно долго.

— Может быть, уже пронесло? — предположил Тарасенко.

Они снова долго ползали в катакомбах, пока наконец Вася не поднял в одном месте крышку. В подземелье подуло холодом, посыпался снег.

— Порядок! — оказал он, взглянув в отверстие.

Они вышли на улицу. Погода изменилась. Все небо было плотно затянуто тяжелой завесой сизых туч, в воздухе кружились пушистые снежинки. Холодный, порывистый ветер бил в лицо.

Тарасенко подал Васильку руку:

— Будь здоров! Пойду, а то бабушка моя, наверное, волнуется. Не попадайся только им, чертям, на глаза, а то будет худо!

Василек поблагодарил за помощь, просил приходить в село.

— Хорошо. Может быть, когда-нибудь приду, — пообещал Вася, и его фигура быстро исчезла за снежной завесой.

Становилось темнее. Василек, не опомнившись еще после всего случившегося, быстро двинулся вперед. Только бы поскорей вырваться отсюда в степь, на волю!

Вьюга усиливалась. Все злее ревел и свистел резкий ветер. Тьма опустилась на покрытую снегом землю.

Василек шел окраиной города. Казалось, домишки были необитаемы. Все словно вымерло вокруг. Вот и эти домишки остались позади. И среди этого неистовства ветра, снега и тьмы, одинокий, словно в лодке, выброшенной с корабля в бушующее море, двигался Василек.

Колючий снег бьет по глазам, сыплется за воротник, режет уши. Ветер толкает в грудь, тянет в сторону, а он идет. Он уже не чувствует под ногами дороги, и даже звезды не могут указать ему путь. Василек старается ни о чем не думать. Все его силы, все желания направлены к одному — двигаться вперед. Главное — не упасть, не поддаться искушению отдохнуть. Он ведь не раз слышал о людях, которые блуждали в метель и, устав, присаживались на минутку. Больше они уже не поднимались.

Но Васильку совсем не хотелось умирать. Даже больше того — он не имел права умирать. Он нес документы, батареи для радио, которое принесет партизанам долгожданное слово Москвы; типографский шрифт, который со временем превратится в живое слово для народа.

Усталость, как невидимый враг, подкрадывается к мальчику. Она чугуном наливает ноги, тисками сжимает голову. А он идет и идет…

Ему все труднее. На его дороге вырастают снежные холмы. Василек утопает в сугробах, валится с ног, катится боком, поднимается и снова идет. «Сядь, отдохни минутку! — шепчет какой-то навязчивый голос. — Сядь, сядь!» — «Не садись!» отзывается другой сурово и повелительно.

И Василек идет.

«Эх ты, Василий Иванович! — упрекает сам себя мальчик. — Еще партизаном зовешься! Вот Павел Сидорович раненный от врагов ушел… Речку, в ледяной воде, переплыл, а ты…»

И открываются веки, ниже кажутся снежные горы, земля твердеет под ногами…

Сколько времени шел Василек, куда успел дойти — он не знал. Казалось, прошла целая вечность. Уже колени дрожали от усталости, а он шел, скрежеща зубами, кусая губы, часто падая и снова поднимаясь.

Что-то внезапно преградило ему путь и вцепилось в него острыми когтями. Он не сразу понял, что это.

«Проволока… колючая… вот ряд… второй… Нужно назад возвращаться!» проносится в голове.

Василек отрывается от проволочного заграждения и, не удержавшись на ногах, падает в снег. Кажется, больше не станет сил, чтобы подняться. Но он приказывает сам себе: «Надо идти!..».

Он становится сначала на колени, потом опирается на руки, поднимает тяжелую, налитую чугуном голову. Еще мгновение — и он поднимается на ноги. Но в эту минуту что-то тяжело падает ему на плечи и, обдав горячим дыханием, прижимает к земле.

…Воет вьюга… Холод… Боль…

Не ищи горя — оно само тебя найдет.

Василек его не искал: он обходил его стороной, лез в темные катакомбы, боролся со страшной вьюгой и, как нарочно, отдал себя сам в руки врагов.

— Совсем по-дурному… Совсем… — шепчет он, сидя на влажном цементе в темном подвале. Ему кажется, что он снова попал в канализационные ходы, темные и скользкие.

Но оттуда был выход на белый свет — к свободе, к жизни. Отсюда его не было. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, разбитыми руками обняв натруженные колени, и беззвучно плакал. Слезы досады и обиды душили его. Он уже чувствовал дыхание смерти… Но не это его пугало. Ему было нестерпимо больно, что он так нелепо попал в руки врагов. А мог же счастливо, никем не замеченный (разве только черти гуляют по полю в такую погоду!) притти к Соколиному бору.

Перед глазами встал родной лес. Казалось, деревья шумели верхушками, запахло прелым дубовым листом.

За последние месяцы Соколиный бор стал ему родным домом. Василек мысленно перенесся в свою землянку.

Над столиком, освещенным мерцающим пламенем свечки, склонились две мальчишечьи головы: это Мишка с Тимкой пишут листовки. Они с тревогой и нетерпением ждут Василька. Нет, теперь им уж никогда не дождаться его!..

Горячие слезы заливают ему лицо, раздражают воспаленную кожу, но он не чувствует этого: боль в сердце сильнее всего.