Чтение онлайн

Дима злится. С хрипом сгребает мои волосы и со всей дури прижимает мою голову к себе. Но после первого же сорванного выдоха отпускает. Сжав мою руку, заставляет подняться. Резко толкает вперед. Только успеваю выставить ладони и кое-как удержаться за стену, он с рыком, который говорит больше о боли, нежели о гневе, разрывает на мне сорочку и трусы. Приклеивает взмокшей и дрожащей грудью к шершавой поверхности.

Засаживает член. Без остатка. Без пощады.

Я едва не взвываю. Чуть не сползаю. Захлебываюсь эмоциями и ощущениями. Хватаясь за стену, ломаю ногти.

Дима вбивается. Проталкивает. Разносит.

Чередой разъяренных толчков разрывает скопившиеся внутри меня сгустки напряжения. Они лопаются, горячими волнами устремляются вниз, сочатся по ногам… Их сходу хватают конвульсии. Дергаясь, трясусь и переминаюсь.

— Ты не любил меня?! — предъявляю ором то, что так хотело сидеть занозой в сердце. Дима резко останавливается. Замирает, тяжело дыша. Каждой мышцей каменеет. — Не так уж и сильно любил, раз женился! Наделал детей! Оттолкнул, когда я вернулась! Знаешь, чего мне это стоило?! — выкручиваю из себя, шманая по живому. — Ты тварь!!! Ты не любил!

Глухой удар. Его кулак влетает в стену рядом с моей головой.

И разрывается воздух звериным криком. Криком, от которого дрожат стены. От которого невозможно спрятаться. От которого сворачивается нутро. От которого ликует душа.

Со вторым ударом в стену на его кулаке появляется кровь. Даже замолкая, Дима продолжает его сжимать, а я вижу только то, как он дрожит, как натянуты вены на его предплечье.

Стена выдерживает. А он трещит, как и я.

И необузданное дыхание лишь подтверждает, что говорить он не способен. Поэтому на эмоциях просто берет то, в чем теперь нуждается больше, чем в воздухе. Вдавливает меня в стену, поднимает, ловит руками, жадно стискивает. Я едва не отключаюсь, чувствую то, какой он твердый, пульсирующий, горящий.

Безоговорочная хватка. Мощные и жесткие толчки.

Я разрываюсь между болью и наслаждением. Между злостью и желанием. Между страстью и потребностью.

Кричу. Но не от боли. От разрушения. От того, что он забирает меня всю.

Каждым движением, каждым рывком, каждым яростным выпадом он заставляет меня чувствовать, что он здесь. Что он мой. Что я его.

В этом моменте нет прошлого. Нет никаких слов.

Только он. Только мы.

Наше расслоенное дыхание. Наши дикие стоны. И неизбежный, всепоглощающий и сметающий, на хрен все, финал.

Да, этот гребаный мир пошатывается, когда сплющенные в одну груду тела прошивает судорогами. Мою спину расстреливает его сердце. Пальцы сминают соски, киску, бедра. Член глубоко внутри разливает молочные реки. По ногам течет.

— Я не любил?! — накрывает Дима хриплым, будто рваным голосом, когда его плоть еще является частью меня, когда она еще продолжает лихорадочно дергаться в моей сокращающейся вагине. — Я?!

Тяжело это сейчас воспринимать. Непосильно.

Но я не сдаюсь. Не пытаюсь освободиться. Не закрываюсь.

Только вцепляюсь в его бедра ногтями. Господи, всей собой. Не отпускаю.

— Любил так, что каждая ебаная клетка болела!

Я больше никогда не назову тебя Люцифером.

После его слов… наступает тишина. Тяжелая, вязкая и гулкая. Пустота между надрывными ударами сердца.

Я все еще чувствую Диму. Внутри себя. Он часть меня, но он не двигается. В какой-то момент даже дышать прекращает. Между нами остаются только страх, боль и отчаяние.

Кожа медленно остывает, но внутри продолжает бушевать пожар.

Глубокий. Живой. Неугасимый.

По телу прокатывается очередная волна дрожи. Я уже не понимаю, чем она вызвана. Физическими ощущениями? Или тем, что погребено и хранится в чащобах души?

Движение. Дима покидает мое тело.

Еще рывок — сдержанный и аккуратный, но крайне решительный. И мы оказываемся лицом к лицу.

Голые. Без какой-либо защиты. Разрушенные. Сломленные.

И все же пытающиеся цепляться друг за друга. Я кладу ладони на его бурно вздымающуюся грудь. Слабо дрожа ресницами, туда же смотрю. Дима касается лбом моих волос и, я буквально уверена, прикрывает глаза.

Дышим неровно и шумно. И не пытаемся это хоть как-то маскировать.

— Расскажи мне, как все было… — прошу, осознавая, что лишь сейчас дошла до того, чтобы столкнуться с правдой. — От начала и до конца.

— Сразу после того, как вы с Амелией умерли, в усадьбе появились НКВДшники, — голос сухой, будто вытянутый из того самого прошлого. — Обвинили в незаконном изготовлении и сбыте медицинских препаратов, подрыве государственной монополии и контрреволюционной деятельности, — отбивает, не меняя интонаций. — Отца под расстрел отдали, мать в трудпоселение, а меня отправили в ГУЛАГ.

Ни дрожи. Ни пауз. Ничего.

Только факты.

Словно не с ним это происходило. Будто зачитывает историю чужой жизни.

Но именно сейчас, находясь на грани некого эмоционального истощения, несмотря на свою безжизненность, Фильфиневич кажется предельно честным.

— В сорок первом ушел на фронт. Думал, смерть догонит хотя бы там, — признается, упуская ужасы, которые, очевидно ведь, перенес в лагерях. Дело не в испытаниях, а в том, что он ждал их конца. — Рвался вперед не только за Родину, но и наперекор жизни. А она держалась за меня, сука, мертвой хваткой. Вот такой каламбур.

Столько в этих словах сожаления, что невозможно усомниться в правдивости его чувств.

Не лукавит. Не преувеличивает.

Все так и было.

Отрывисто вздыхая, расслабляю ладонь настолько, чтобы огладить ею забитую напряжением грудь.

Слышу, как он сглатывает. Чувствую, как его мышцы сокращаются. Вижу, как поднимаются веки. Ловлю взгляд сначала на своей руке, а после на лице.

Эти ощущения никогда не прекратятся?

Один зрительный контакт, и меня будто вихрь подхватывает. Раскручивает, заставляя пространство дрожать вместе с нами. И просачивается наэлектризованным воздухом внутрь.