Чтение онлайн

Будто пытается разобраться: правда ли это?

А потом хватается за голову. В пальцах такая сила, что страшно. Пару секунд я слушаю его натужные вздохи, и… И он одевается, чтобы уйти.

Испугала? Перегнула палку? Потребовала слишком многого?

До этого вечера я бы вряд ли за ним побежала. А сейчас бегу. Накидываю первые попавшиеся вещи и бегу.

Нахожу на террасе. Он нервно курит.

Я сглатываю, лихорадочно ломая голову, как же теперь дать заднюю. Сажусь рядом на ступеньки. Смотрю в одном направлении с ним. Звезды расплываются.

Меня нещадно трясет.

Голосом вряд ли без дрожи владею, но я заставляю себя повернуться и улыбнуться.

— А о чем мечтаешь ты? — выдыхаю так легко, что диву даюсь.

Дима продолжает курить. Кажется, дымится не только сигарета, но и он сам. Но в какой-то момент… Фильфиневич втаптывает окурок в плитку.

Дым медленно рассеивается.

И он, поворачиваясь ко мне, говорит:

— Я мечтаю, чтобы ты дожила до старости, Фиалка. Чтобы увидела, как вырастут твои дети. Чтобы вся твоя боль забылась. Чтобы ты не боялась потерять. Чтобы научилась доверять.

Сначала меня поражает дрожь — мощная, как разряд электричества. Потом стыд за свои собственные эгоистичные мечты. После восторг… Неожиданный и такой острый! Затем благодарность — огромная, всепоглощающая, перепрошивающая. И, наконец, желание — настолько сумасшедшее, что все плохое из души выжигает.

Я хочу этого мужчину. Так, как никогда не хотела. Не просто телом. Душой. Сердцем. Всем временем, которое у меня есть.

Я люблю его. Без права. Без условий. Без поблажек. Насквозь.

И, конечно же, я снова плачу. Еще до того, как Дима заканчивает.

— Чтобы ты прожила эту жизнь, Ли, так, будто у тебя никогда не было других. Чтобы тебе хватило этого мира, этого времени, этой судьбы. Чтобы ты была свободна… И нашла, наконец, покой в своей душе.

Я бросаюсь к нему. На него. Со слезами. Со всеми чувствами. С любовью, которую уже невозможно спрятать. Со всем сердцем, которое он окончательно покорил.

Врезаюсь. Вжимаюсь. Вливаюсь.

— Я больше никогда не назову тебя Люцифером, — клянусь, обнимая его.

Дима дрожит не меньше меня, но тем не менее смеется.

Хрипло и очень влажно. Сдавленно. Волнующе.

— Только Господином? — голос сиплый, цепляющий.

Поднимаю на него взгляд. Дыхание сбивается.

Сердце ведь не со мной. С ним. Под ним.

Но ответить нужно. И нужно правильно.

— Как прикажешь, — заявляю немного дерзко.

И покорно.

Я вынимаю ее из времени.

Прошмыгнувшее в зазор между шторами солнце играет мягкими бликами в разбросанных по подушке волосах Фиалки. Задерживаю дыхание, когда оно переключается на ее безмятежное лицо.

Да, я, блядь, задерживаю дыхание, настолько это прекрасно.

С ночи, в которой мы вскрыли и вычистили старые раны, прошла примерно неделя. Неделя без криков. Без боли. Без войны. Без пыток. Без гребаных провокаций и любых других манипуляций, в которых мы, доказывая каждый свою правду, выступали друг для друга палачами.

За эту неделю я узнал, что Лия любит трюфельные конфеты. Что чай должен быть только горячим, а мороженое лучше ванильное. Что между планом и спонтанностью она всегда выберет спонтанность, потому что ее невозможно сорвать. Что читая, она поджимает пальчики на ногах. Что когда ей по-настоящему смешно, она хватается за живот и запрокидывает голову. Что если зайдет песня, она может гонять ее на повторе весь день. Что ей нравится обниматься, но не всегда она может выступать инициатором. Что если дышать ей в ухо, она засыпает быстрее. Что она по взгляду понимает, когда я хочу близости, и часто этим пользуется. Что пяти минут ей на самом деле достаточно. Что в ней столько нерастраченной нежности, другим и не снилось.

А еще… Что мне мало недели, месяца, года, всей жизни, чтобы узнавать именно эту Фиалку. Что я счастлив, только когда вижу счастливой ее. Что рядом с ней я могу молчать часами. Что если она задерживает дыхание, я делаю то же. Что моя брезгливость — это не о той служанке в грязи и крови, а о том, что моя душа в вечных поисках Фиалки отвергала таким образом всех, кто не был ею. Что мне похуй на солнце, туман, град или дождь, лишь бы рядом была она. Что этот самый дождь я, блядь, на самом деле просто обожаю.

Вчера он застал нас в саду, и я понял, что так даже лучше.

— Люблю грозу в начале мая! — прокричала Лия и бросилась танцевать.

В потоках дождя она словно стала частью природы. Раскинув руки, вращалась в облепившем тело платье. Капли стекали по ее щекам, губам, шее, а она смеялась, не переставая кружиться. Босые ноги оставляли на промокшей земле отпечатки, а волосы спутывались, но ей все это было по кайфу.

Я же смотрел и не мог не упиваться этим зрелищем.

Подошел ближе, поймал за талию, прижал к себе и поцеловал. Жадно. Горячо. С сердечной дрожью. Как она теперь говорила, лепя в каждое признание — насквозь. Насквозь, вашу мать. Я целовал, пока мир не растворился в звуках капель, бьющих по листве, по плечам, по раскаленной коже.

В глазах потемнело. В венах вскипел жар. По мышцам полетел ток.

И мы рухнули в траву, не заботясь ни о чем.

Я вошел в Фиалку под раскаты грома, точно, как это уже случалось когда-то. Только теперь между нами не было зверства. Лишь исключительный трепет. Тягучий и чувственный.

Я глушил ее стоны. Она забирала каждый мой выдох.

Дождь шелестел, давая какие-то подсказки. Оседал прохладными каплями на коже. Проникал в каждый изгиб тела. И еще глубже.

— Дима… Дима… — шептала мое имя Лия.

Я медленно двигался и срывал с ее губ тихие всхлипы удовольствия.

А когда она судорожно сжалась, выгибаясь подо мной в свете очередных всполохов молний, я понял, что очень люблю дождь.

— Я потеряла перед тобой все защиты. Не могу врать, — это она мне тоже вчера сказала. Уже в доме, после душа, когда собирались ложиться спать. — Признавайся, опоил меня сывороткой правды? Хочется тебе все рассказывать! Рот не затыкается!

Я ухмыльнулся, еще не подозревая, что меня ждет. Смесь приятной усталости, бесконечной искренности и какой-то новой, непривычно сильной нежности вызывала желание даже рассмеяться.