Тени над Парижем

Зима в Париже казалась бесконечной, короткий день, длинные и тихие ночи, словно город не мог очнуться от сна, погруженный послевоенным безумием, будто уставший от вечного шума выстрелов и взрывов. Снег, падавший всю прошлую ночь ложился на мостовую, покрывая серые камни, местами, где проходили канализации, снег лишь оставлял мокрые пятна на вымощенной камнем мостовой, где тот покрывал улицу малозаметным и тонким льдом. Поблескивая тусклым светом, отражая холодный, безжизненный свет фонарей, что едва освещал улицу, он будто старался показать, что город жив, изранен, но не сдался, что свет как и раньше будет освещать эти улочки, весь город, всю Францию. Воздух был тяжёлый, пропитанный сыростью, запахом угля, иногда шел черный снег, испачканный копотью, от заводов и машин. Мост через Сену был пуст, как обычно было в вечернее время, все таились дома. Вокруг царила полная тишина, лишь мерцание фонарей, иногда создавало ощущение жизни.

Одинокий силуэт человека, стоящего у парапета, нарушал этот сумрачный покой. Он стоял неподвижно, оперевшись локтями в холодную каменную кладку. Сигарета неспешно тлела между его пальцев, дым тонкой струйкой поднимался в ночное небо. В его глазах не было надежды —он смотрел вдаль, будто искал нечто важное, но давно утерянное.

–"Это должно было давно закончиться,—думал он, глядя в пустоту,—война и смерть, это все должно было исчезнуть, но оно осталось, только теперь оно живёт внутри меня." Докурив сигарету, он бросил ее через парапет прямиком в воду. Уголёк тлеющей сигареты затух раньше, чем она упала в реку.

"Забвение,—подумал он, —вода все забирает и это ее единственное утешение." Мужчину звали Ганс Вебер, ему двадцать семь, но внешность обманчива и на лицо он выглядел старше своего возраста. Коротко остриженные черные волосы подчеркивали резкость его черт, создавая впечатление сдержанной силы. Но именно глаза таили в себе боль—глубокие, зелёные, как леса, затянутые зимним туманом. На нем было длинное чёрное пальто, хоть и поношенное, но сдержанно элегантное. Тонкий черный шарф не подходил для зимы, но Ганс будто не замечал ни холода, ни ветра. Война приучила его терпеть холод и боль, не вызывать жалости и сострадания, надеяться на самого себя и не доверять людям. Все это сделало его совсем иным человеком, которым он был до войны. По мосту пронесся морозный, холодный ветер, который не щадил ничего живого. Руки, обветренные и потрескавшиеся от морозного воздуха, спрятались в карманы пальто и он отправился дальше.

–"Интересно, какое оно будет, это "завтра", будет ли оно отличаться от "сейчас" или же будет таким как неделю назад?"—подумал про себя Ганс, оглядывая темные улицы.

Париж начинал оживать огнями, вывески небольших магазинчиков-кафе, свет в окнах домов-все оживало. Фонари дрожали мягким светом, как звёзды, освещая пустынные улицы с обветшалыми серыми фасадами. В окнах домов мелькали силуэты чужих жизней,в каждом из них свои радости, переживания, свои проблемы, своя история. Направившись по мосту, в свете мелькающих фонарей, в глухом одиночестве, Ганс свернул на бульвар, где на углу тускло светилась вывеска кафе. Время успело стереть с его фасада былую красоту: краска на вывеске облезла, оставив неразборчивые очертания букв, запылённые окна едва отражали и без того слабый свет. Наконец подойдя к кафе, он встал перед входом, вздохнул и потянулся к дверной ручке. Дверь скрипнула и тёплый воздух, пропитанный запахами кофе, табака и лёгкой сырости, окутал Ганса.

Кафе выглядело как место, где время остановилось с началом войны. Оно было небольшим, но интерьер хранил уютные черты довоенной жизни. Потемневшие от времени деревянные панели стен с вмятинами и царапинами могли бы рассказать, о тысячах судеб, каждого посетителя, что были тут. Маленькие столики с дубовыми столешницами и тяжёлыми металлическими ножками стояли рядами, как солдаты, отслужившие своё. У одной из стен стояла узкая стойка из потускневшего дуба с рядом высоких табуретов. Позади – полки с бутылками дешёвого вина, абсентом и несколькими банками консервированных оливок. Люстра в центре зала была низкая, с несколькими огарками лампочек, едва освещающих помещение. Свет был тёплым, но тусклым, создавая на стенах мягкие тени. Возле окон тянулись простые деревянные скамьи с истёртыми бархатными подушками. Запотевшие стёкла окон покрылись тонким слоем инея, который размывал очертания улицы, делая кафе ещё более замкнутым. Снаружи звучали редкие шаги прохожих и невнятные голоса, но здесь, внутри, царила тишина, нарушаемая лишь приглушённым звоном чашек и редкими словами официантки.

Конец ознакомительного фрагмента.