Теперь или никогда
Шрифт:
У диллайн, наверное, не так, и вряд ли Эск поймет… хотя понял же Джэйфф! И Джойн поняла тоже. Надо попытаться. Надо сделать.
– Вы знаете, откуда взялось наше ролфийское: «Невиновных нет»? Сигрейн прокляла всех шуриа за то, что сделали от силы человек десять… и все мы расплачиваемся за ее Проклятье. И не ропщем, ибо мы – виновны. Все в ответе за поступок одного, но и один способен рассчитаться за всех. Вы – способны. Иначе всего этого не было бы.
Она чуть виновато развела руками и добавила:
– Я не очень хорошо умею рассуждать о таких вещах, но… Мне кажется, что никто не поймет вас лучше, чем мой Князь.
«Нет, эрна! Так не пойдет!»
Диллайн уставился на собеседницу немигающим взглядом:
– Сейчас и здесь – вы и ваше слово важнее княжеского, Грэйн эрна Кэдвен. Вы – мой судия.
«Не слишком ли много для одной ролфи? – с отчаянной горечью подумала Грэйн. – Кто я, чтоб твой первородный сын ждал моего суда, Огненная? Разве по нраву тебе, чтобы приемные дети судили родных? Не слишком ли…»
«Не слишком!!! – яростным клекотом ответила богиня. – Спрашивай себя, а не меня, Верная! Себя! Я уже осудила их однажды – осмелишься теперь оправдать?»
Та, что вонзила когти в плечи Грэйн, была Локкой, но она же была и Меллинтан – ярость не только битвы, но и познания. Но еще и Дилах была она. И каждый огонь, где бы он ни горел, – все равно Ее огонь…
– Хорошо, – она смотрела в упор на Эска, но отвечала не ему, а богине. – Пусть так. Не моего приговора ты ждешь, потерянный сын, но – Матери. Но я скажу, и пусть она слышит, и пусть карает, если сочтет, что я лгу! – Грэйн уже не замечала, что говорит ему «ты» – это было неважно здесь и сейчас. – Ты не предатель. Но ты стал бы им, если б скрыл то, что узнал. Стал бы предателем, если б отдал им детей Джойаны. Стал бы, если б спустил флаг сегодня и обрек своих людей на петлю… Ты не предатель, диллайн. Слышишь, Огненная?! – Ролфи свирепо оскалилась. – Ты хотела моих слов, так вот они! Он – не предатель. Он – твой сын, и плоха та мать, что отказывается от сыновей! И – мой брат, даже если Ты не желаешь его знать! И еще скажу тебе, Локка…
«Довольно».
Грэйн осеклась, когда богиня явила себя так, что даже сквозь слепоту многовекового отчуждения диллайн ее почувствовал. Недоверчиво, настороженно склонил голову, мучительно вслушиваясь… Нет. Все-таки не слышал. Все-таки еще нет! Значит, одного лишь желания оказалось мало?
Диллайн словно зашел в родной дом с трескучего мороза и оказался возле пылающего очага или шагнул к плавильной печи – так полыхнуло жаром. А может быть, это кровь бросилась в лицо, как у наказанного ребенка, от стыда и раскаяния. Она была здесь, сейчас, рядом. Отец как-то рассказал, что чувствовал, находясь рядом с дедом – посвященным в мудрость Меллинтан. «Которая есть Свет, Свет Истины, Свет Познания. И дорога в сиянии Меллинтан легка и широка» – так, кажется, говорил дед.
– Скажи ей… – прошептал Аластар. – Спроси… Пусть только скажет, существует ли этот путь?
– Она слышит! – Ролфи скрипнула зубами. Если б только можно было разорвать это, пробить, разрушить стену глухоты… Только б поверил! – Она здесь и слышит, всегда слышала каждого из своих детей! Она говорит…
«Он верит. Скажи ему, Гончая. Пусть знает».
– Путь есть, – послушно повторила Грэйн вслед за богиней. – Ты знаешь сам. Я всегда была здесь, сын, но где были вы, мои дети? Верни мне их, верни моих детей, верни мне их свободными и гордыми, вольными верни их! Мне не нужны рабы, и слепцы не нужны мне!
– Хорошо. Теперь я пойду до конца. И найду дорогу. Для себя, для своих детей и для всех, кто пожелает идти, – в золотых глазах диллайнского князя отражалось сияние Ее крыльев. Он почти видел… но ему и не нужно было теперь видеть. Он верил и так.
«Теперь – верит, – усмехнулась Огненная Луна. – Наконец-то! Они всегда были упрямы, мои дети. Им всегда было мало доказательств моей любви – и моего существования! Я жестокая мать, дочь сестры моей и моя дочь, Грэйн. И не дарую пощады».
«А разве он просит у тебя пощады, Яростная?»
«Нет! – рассмеялась она. – Не просит и не получит! Зато получит другое. Лучше, чем пощада. Больше, чем прощение».
– Ты опять говоришь загадками, Огненная, и совсем меня запутала, – с досадой сказала Грэйн – и не заметила, что вслух. – Я-то не диллайн, хвала Морайг! Или мне опять нужно что-то понимать?
«Пока – не нужно», – все еще смеясь, она взметнула пламя своих крыльев – и освободила ролфийку.
Эрна Кэдвен выдохнула и облегченно потерла лоб, откровенно радуясь избавлению. И хмыкнула:
– Я поражаюсь тебе, диллайн. Ты назвал свой корабль ее именем, ты каждый день говоришь с нею – и ждал еще каких-то знаков? – Ролфи покачала головой. – Нет, я никогда этого не пойму… – Внезапно вспомнив, с кем говорит, Грэйн осеклась и немного смущенно извинилась: – Прошу прощения, милорд. Я забылась.
Эск отмахнулся. Дескать, какие мелочи.
– Я три сотни лет каждый день говорю со своей совестью и душой. И если Меллинтан слышит, значит, она верит мне и в меня.
Капитан «Меллинтан» с нежностью погладил переборку, теплое дерево отозвалось незримой лаской. Огромный фрегат источал… веру и надежду.
– Я не подведу тебя.
За плотно задернутой занавеской шумно вздохнул Идгард и забормотал во сне:
– Не бойся… Шэрр, я с тобой… Не бойся…
Херевард Оро
Благословенный Святой тив
На очередной Весенний Бал тив Херевард явился с той же целью, с которой иные люди ходят в зверинец. Подивиться на чудеса природы, вроде двугорбого осла, который никогда не пьет, или многоцветной птицы паво, или водяной крысы, откладывающей яйца. Покачать головой и задумчиво сказать: «Сколь причудливы эти безмозглые создания, не ведающие ни забот человеческих, ни тревог».
В танцевальном зале не протолкнуться, буфеты битком набиты, музыканты подобраны кое-как, зато неутомимы, сорбет льется рекой, и прошлогоднему мелкому яблоку из хрустальной вазы в буквальном смысле упасть некуда. Дамы одеты столь скудно, что даже неудовлетворенный прыщавый юнец от изобилия наготы потерял бы всякий интерес. Мужчины пьяны и… пьяны. Потому что вино льется даже не рекой – морем, приливной волной, а лакеи все подносят и подносят наполненные графины, все подливают и подливают в бокалы. Атэлмар, уже не скрываясь, повел в уютный кабинет юную особу – «посмотреть портреты предков». Девушку можно только пожалеть. После стольких дней беспрерывных возлияний его императорское величество вряд ли способен на подвиги избавления от девичества.