Чтение онлайн

— На это лето, считай, что мы уже управились с большой уборкой. Вы, конечно, можете еще прибираться, если пожелаете.

— Мы?

Да это я так, к слову. Пойду-ка я и спрячу гуся в холодке. Немного съестного я уже приготовил, лежит в сумке; и рюкзак готов. Серка, ко мне! — Собака с явным неудовольствием повиновалась приказу и грустно улеглась около кола, а Матула надел ей на шею цепь.

Я бы не стал тебя привязывать, — сказал он, ласково потрепав Серку по морде, — но иначе ты сожрал бы гуся, и тогда я тебя крепко бы вздул. А зачем тебе это нужно? Ну вот видишь… Н-да, а вот рыб нам придется выпустить, потому как до завтра они не продержатся, а упас пока еды хватает.

Гать продувал ветерок, и было легко переносить жару. Матула шел обычным ровным шагом, Дюла старался идти в том же темпе. Терновая крепость была уже недалеко, и в зеленой стене больших деревьев то тут то там начали проглядывать бреши.

— А зеленый пояс, оказывается, не такой уж густой и плотный..

Скоро увидишь. Мазь от комаров захватил?

Да.

Когда они поравнялись с холмом, Матула свернул с гати, прямо в камыши.

— Ступай точно по моим следам и не останавливайся, иначе потеряешь сапоги.

Камыш здесь был, наверное, в два человеческих роста, однако кое-где виднелись прогалины.

— Давно сюда никто не заходил, да и зачем бы? Разве что лисы, да и они больше любят ровные дорожки и тропинки. Вот тут — самое топкое место, дальше будет потверже.

И Дюла почувствовал это: сапоги уже не хлюпали. Вдруг камыш кончился, и перед ними оказалась зеленая стена. Матула, быстро сориентировавшись, смело вошел в эту зеленую стену.

— За мной! Следуй точно за мной, а не то ветки глаза повыколют.

Здесь, в кустах, воздух был душным и спертым от запаха прелых листьев.

Когда кустарник стал реже, Матула остановился.

Передохнем немного. А ты пока можешь намазаться мазью.

Да, дядя Герге, комаров тут тьма-тьмущая! Честное слово, эту крепость следовало бы назвать Комариной!

Тогда, пожалуй, их тут столько еще не водилось. Больше было воды и меньше ила. В те времена на этом месте еще был Балатон.

Дюла старательно намазался мазью от комаров.

Может, и вам дать, дядя Герге?

Меня они не кусают. Да и привык.

Они мягко ступали по прелым листьям; из зелени деревьев, хлопая крыльями, взлетали птицы, только они и нарушали глухую тишину да неумолчный писк комаров, потревоженных неприятным для них запахом мази.

— Взгляни-ка на это дерево! Вот если бы оно могло говорить! Крона могучего дерева уходила в необозримую высоту, а ствол имел в диаметре по крайней мере полтора метра.

Сила и красота, само время как бы воплотились в этом дубе. Дюла погладил кору дерева, которая была тверда, как исхлестанный ветрами гранит.

— Был тут один ученый человек. Так он говорил, что этому дереву, наверное, больше трехсот лет. И еще он сказал, что правильно поступали люди в старину, когда как святыню почитали такие деревья.

Плотовщик мысленно согласился с этим ученым. Узловатые, в рост человека сучья дуба, казалось, были наделены исполинской силой и поддерживали небеса.

Дюлой овладело странное чувство, безмолвно стоял он, словно созерцая века, хранимые священным деревом. Рядом с этим гигантом, сохранившим в памяти и воинственные кличи и предсмертные стоны, успевшим еще увидеть и крепость, и пленных рабов, и ушедших в небытие людей, Дюла чувствовал свою ничтожность; он будто слышал звуки шумных пирушек, диких боевых песен, жалобных погребальных песнопений, громкие крики и тихий шепот — все, что давно миновало, но продолжает жить в этом старом дереве!

Я тоже порой поглядываю на него, — проговорил Матула, — из него вышло бы по крайней мере сорок кубометров дров.

Его ценность не только в этом, дядя Герге, — сказал мальчик, которому слова старика показались неуместными. — И то, что оно в себе таит, думается, не измеришь на кубометры.

Старик долго молчал.

Видишь ли, Дюла, — заговорил он непривычно кротким голосом, — может, ты и прав, и все-таки бедняк, скорее, подойдет к нему именно с такой меркой, потому как вынужден думать не о вчерашнем дне, а о том, что на завтра у него нет дров.

Это время уже прошло, дядя Герге, мир переменился и продолжает все больше меняться. Сейчас дети даже самых бедных людей и то могут летом где-то отдыхать, а тетушка Пондораи, например, будет бесплатно купаться на самом дорогом курорте.

Знаю, Дюла, и это очень хорошо. И все же всегда находятся люди, которые не оглядываются назад. Ну, да ладно, пошли. Нам еще попадется не одно дерево, на которое стоит поглядеть.

Сухая листва таинственно шуршала у них под ногами.

— И потом, — остановился, пройдя несколько шагов Матула, — не думай, что я просто могу взять да срубить здесь любое дерево. Я ведь часто думаю, что этот холм для меня — точно кладбище: и мои старые земляки и предки покоятся где-нибудь здесь, это уж точно. Наш старый священник говорил, что наша фамилия — одна из самых древних в метрических записях прихода, наша да Чайяги. Моя покойная бабка была урожденной Чайяги. При турках — проклятое было время — вся деревня, стоило только нагрянуть беде, забирала пожитки и уходила сюда; а если кто помирал, то его тут и хоронили — больше ведь негде было, кругом вода стояла… Кустарник тут был более редким и низкорослым, так как под огромными деревьями всегда царила густая тень.

У Дюлы шею заломило — так сильно приходилось задирать голову, чтобы посмотреть на верхушку березы, под которой они стояли.

Береза растет быстро, — сказал Матула, тоже взглянув на дерево. — Эта березка по возрасту и во внучки не годится тому дубу. Древесина у нее нетвердая и сама не очень долго живет. Видишь дупла, и их немало. И в каждом из них кто-кто-тообитает, большей частью галки. Молодняк-то уже разлетелся, а то тут был такой ералаш… А ну-ка посмотри сюда!

Что там?

Там, где начинается вон тот сук…

У основания сука, вплотную к стволу, сидела большая сова и таращила на них круглые глаза.

— Она даже не боится! — засмеялся Дюла и прицелился в сову. — А ее запросто можно подстрелить.

— Запросто. Да только нельзя.

Знаю, дядя Герге, знаю. Я же просто так прицелился.

А лучше бы ты вовсе и не целился. А присмотрелся бы и узнал, что это — ушастая сова. А их нельзя обижать. Нельзя. Ни одну сову нельзя трогать.

Сова широко раскрыла клюв, точно ей наскучил их разговор.