Теселли
Шрифт:
Всадники скрылись за поворотом переулка Асма-кую.
На площади началась пляска. Палки барабанщиков-давульщиков четко отбивали такт. Все — от столетних стариков до десятилетних парнишек — танцевали хайтарму. Зрители, восхищенные особенно хорошим исполнением, засовывали под шапки молодых плясунов бумажные деньги.
Некоторые из джигитов, успевшие хлебнуть на свадьбе, выхватывали из-за пояса пистолеты и стреляли в воздух. Амет, извозчик Джеляла, и Суннетчи Осман вошли в круг и, подняв руки, пустились вприсядку танцевать лазский танец, выкрикивая: «Присядь! Встань — Ашая энь! Юкарыя калк!»
Среди этой шумихи двое весельчаков выкатили из свадебного двора бочку и, подкатив ее к танцующим, начали угощать всех вином. Но веселье в самом разгаре остановилось — все взгляды устремились на появившегося он-баши Абдурамана.
— Что за колготня?! — закричал он, размахивая нагайкой. — Что за сборище? Там, на фронтах, люди кладут головы за царя… А вы? Пируете? Прекратить!
— Абдураман, — послышался в толпе хриплый голос Дульгера-Саледина, — по-твоему, мало того, что сыновей наших пускают под пули, ты хочешь еще запретить и свадьбу сына Куртбедина, калекой вернувшегося с войны?
— Молчи, Саледин! — заорал он-баши. — Я знаю, кто ты такой! Ты противник власти! В Сибирь захотел?
— Да, вы это сделать можете, — гневно ответил Дульгер, — вам это ничего не стоит.
— Молчи, кара-баджак! [14] — заорал он-баши.
— Сынок, — ласково обратился к десятнику седобородый Ваджиб, сидевший на камне возле фонтана, — у нас не осталось больше веселья. Горе легло на наши сердца. Теперь народ справляет свадьбу сына бедного Куртбедина. И это, ты считаешь, против закона? Не покарает тебя за это аллах, Абдураман?
14
Кара-баджак — черноногий.
— Не зря вы тут устраиваете свадьбу в эти смутные дни! — покосился он-баши на старого Ваджиба. — Куртбедин, хотя и без рук, принес в Бадемлик заразу… Заразу, которая каждый день уводит в лес десятки мужчин!
— Куртбедин порядочный человек, его нельзя упрекнуть в чем-либо, — возразил Ваджиб.
— У этого «порядочного человека» длинный язык!
— На то воля аллаха. Не всех он создает с языками одного размера. У тебя, видать, язык короткий, но сколько длинных бед приносит он нашей деревне!
— Ваджиб-акай! — разъярился он-баши. — Что за бред! Я представитель власти! При всем уважении к вашему возрасту, я…
— …В Сибирь отправлю, хочешь сказать? Ну что ж, меня это не страшит. Я отжил свое. Я помню день, когда родился твой отец Незир, которому вчера минуло сто девять лет.
Он-баши легонько ударил нагайкой по своим ногам и, растолкав людей, зашагал в сторону Асма-Кую.
— Смотри у меня, — злобно бросил он, обернувшись к Саледину. — Чтоб лишних разговорчиков я больше не слыхал!
Как только он ушел, зурна заиграла вновь. Люди пустились в пляс.
Уже приближалось время предвечернего намаза, когда у нижнего конца села, со стороны шоссе, тяжело переводя дух, прибежал Мидат с криком:
— Скачут! Скачут!..
Музыка сразу замолкла. Все кинулись к маленькому холму, возвышавшемуся в конце фонтанного переулка.
Всадники проскакали уже через Таш Копюр и приближались к деревне. С холма было хорошо видно, кто из джигитов вырвался вперед, кто скачет вторым, а кто остался позади.
Над улицей стоял гул от возгласов зрителей, захваченных картиной скачек.
— Держись, держись, Веис!
— Во-он Якуб!
— А где Рустем?
— Вон, вон Рустем!
— Ах, чтоб тебя аллах наказал!
— Мемет обогнал… Мемет из Гавра…
— Нет, оказывается, не он!
— Посмотрим!
— Да не пригибайся, глупец, ведь конь устает! Э-эх! Веиса отлупить надо! Убить его мало! На таком коне — и отстает!
Всадники миновали поворот около дома турка Джеляла, у самого кладбища покинули шоссе и прямо по целине поскакали к нижнему концу деревни. Только успели джигиты скрыться за деревьями, как толпа закричала:
— Машалла, Рустем! Молодец, Рустем!
— Конечно, он впереди, кто же больше?!
— Саледин-ага, куда ты пропал? Посмотри на сына!
Зрители, прибежавшие обратно на фонтанную площадь, расступились, открывая дорогу наездникам. Первым промелькнул Рустем на Ак-Табане, покрытом пеной. За ним промчался Велиша, сын Гаспара Халиля, а следом проскакали Исмаиль, сын Джеляла, и другие джигиты. Вскоре прибежали два коня без седоков, а семь всадников так и не появились: отстали на полдороге.
Толпа смешалась, засуетилась. Рустем, Веис, Велиша, Исмаиль и несколько других джигитов уже возвращались со стороны Джума-Джали. Кони их горячились, кидаясь то вправо, то влево. Рустем крепко держал в зубах маленькую бархатную подушечку: она была преподнесена ему как победителю на скачках. Девушки и молодые женщины дарили джигитам букеты цветов и осыпали ими коней.
В этой сутолоке взоры людей вдруг обратились к Дочери Гафара-ага. Гуляра, закрытая фырлантой, с букетом красных гвоздик в руках, вышла из толпы и, приоткрыв лицо, приблизилась к Рустему.
— Дарю вам этот букет, Рустем, — сказала она. — А я ведь в душе не сомневалась, что вы придете первым. Кажется, вы на меня тогда обиделись, да?
Рустем сдвинул наверх съехавшую набок шапку, и волнистая прядь волос повисла над левой бровью. Перегнувшись с седла, он принял из рук Гуляры букет и посмотрел в ее лукавые глаза восхищенным взглядом.
— Спасибо, Гуляра! Правда, вы огорчили меня, но теперь букет гвоздик радует мне душу.
— Рустем, — едва слышно прошептала она. — Я… мне в голову пришла страшная мысль… Но иначе… иначе поступить не могу. Сегодня вечером я буду у Теселли! Приходите туда! Буду ждать вас! — И тут же, закрыв вспыхнувшее лицо, быстро отвернулась и скрылась в толпе.