Чтение онлайн

Я объяснила Шуре, что гораздо больше меня интересует и беспокоит совсем другое: мне очень нелегко подобрать слова для описания того, что я вижу. Обычно мне нетрудно выражать свои мысли в словах, но тут дар речи как будто покинул меня, и я не знала, где его искать. В левом полушарии? В правом полушарии? Нигде. И я сказала Шуре, что у меня, похоже, пропала связь между полушариями мозга и между соответствующими аспектами моей личности.

— Тогда закрой глаза, — посоветовал он, — и расскажи мне, что ты видишь на внутренней поверхности своих век.

Я выпрямила спину и закрыла глаза. То, что я увидело, напоминало поток из мелких корявых обломков разноцветных леденцов, а на вершине каждого обломка виднелся совершенно ровный квадратик. На каждом обломке было ровно три квадратика, и всё это было раскрашено в серовато-белый, темно-красный, зеленый и желтый цвета. Всё это показалось мне уродливым и скучным, как дешевый безвкусный линолеум 30-х годов. Я хотела описать эту картину Шуре, но не могла говорить. Самое странное (как я поняла впоследствии) заключалось в том, что мне совсем нетрудно было говорить о чем угодно, кроме образов, которые я видела внутри своей головы.

— Оно такое странное, просто нет слов, — сказала я.

Шура, обычно очень понятливый, тут не понял меня и ласково переспросил:

— Это нечто неописуемое? Ты это имела в виду?

— Нет! Неописуемое — не то слово! Оно такое скучное, неинтересное и до боли обыкновенное, но у меня нет слов, чтобы его описать. Как только я пытаюсь это сделать, происходит полный обрыв связи.

— Хорошо, — сказал он теплым и ободряющим голосом. — Тогда перестань пытаться и погрузись в свои ощущения. Слова придут позже.

— Я знаю. Я знаю. Но это такая ДОСАДА — ведь я могу говорить о чем угодно, и при этом не могу описать то, что вижу!

Я расчесала волосы и улеглась рядом с Шурой.

Некая часть моей личности тут же захотела поплавать в мире образов. Это было что-то вроде ощущения утраты собственного «я». Эта часть личности не заботилась о контроле над ситуацией: она стремилась только к блужданиям и (как говорит Шура) к чистому опыту. Но другая часть личности стремилась контролировать процесс и буквально бесилась от того, что ей не удается взять его под контроль и, в особенности, описать словами. Но выбора не было, поскольку между двумя половинами личности не существовало никакой связи. Может быть, полушария моего мозга действительно отделились друг от друга?

Тут я непроизвольно предприняла нечто вроде эксперимента с контролем. Я спросила себя (вслух, чтобы это услышал Шура): а могла бы я в случае реальной опасности для жизни "собрать себя в кулак", чтобы защититься? Это оказалось очень просто. Без проблем. По крайней мере, на какое-то мгновение.

Спустя мгновение я поняла, что мое чувство собственного «я», чувство централизованности, постепенно возрастает. И вместе с ним возрастал интерес к собственной внутренней вселенной. Но я не могла там ничего понять. Ведь узоры были только поверхностным слоем. А за ними простиралась область бытия-знания-видения, которая мне совершенно не нравилась.

Почему она мне не нравится? Потому что там нет никаких знакомых эмоций и чувств, к которым я привыкла. Это чужое место. Совершенно чуждое для меня.

Я осмотрела пространство над собой. Узоры все еще висели в воздухе, колыхаясь между мною и потолком.

Какими средствами я обладаю, чтобы исследовать и изучить это, освоить все аспекты самой себя, которые представлены этим? Может быть, это просто мой Наблюдатель?

По радио передавали музыку. После приема психоделиков в музыке обычно открываются новые глубины, она становится гораздо интереснее и рождает повышенный эмоциональный отклик. Но в этот раз не произошло ничего подобного. Музыка была просто музыкой, довольно милой, но не имеющей никакого отношения к происходящему. Она просто была рядом.

Я посмотрела на своего мужа: его лицо было испещрено оранжевыми, желтыми и коричневыми пятнышками. Довольно неприятный, слегка землистый цвет, как и во время предыдущих опытов с грибами.

Мое лицо, наверное, кажется ему таким же.

— Бетховен, — сказал Шура. — Тебе не мешает эта музыка?

Я кивнула и ответила:

— На самом деле мне все равно. Хотя музыка славная. Знакомая.

Но, едва сказав это, я поняла, что уже не цепляюсь за такие вещи, как знакомая музыка, потому что осознаю более важные зацепки внутри себя самой. И тут же почувствовала, что проволочные сетки и непрестанные потоки цвета напирают на меня уже не так сильно, хотя где-то внутри меня они становятся гораздо мощнее.

Я взглянула на Шуру. Он все еще был моим "вторым я", плотью от моей плоти и кровью от моей крови. При этом я не испытала никакого всплеска эмоций: я просто осознала, кто он для меня, и кто мы друг для друга.

Я вернулась к узорам в воздухе над моей головой, пытаясь различить там присутствие какой-либо формы сознания. Но я ощутила лишь некий разум, который принимал этот мир, со всеми его противоречиями и хаосом, как нечто само собой разумеющееся. Он как бы говорил: "Таков этот путь; ты не выиграешь ничего, если будешь сопротивляться или жаловаться. Просто прими его". Это было немилосердно, просто спокойно и холодно, как-то приземляюще.

О, да я знаю, кто это. Это просто очередная версия моего Наблюдателя. Я проецирую ее на что-то «внешнее», но это часть моей собственной психики, нравится мне это или не нравится.

Я легла на спину, глядя на бездарную возню летающих кусочков и точек. Что общего у меня с ними? Ладно, я уже распознала здесь проекцию своего Наблюдателя; но зачем мне все это?

Усвоение всего этого как части самой себя улучшило мое чувство самоконтроля, но я все еще не могла ответить на истерзавший меня вопрос: что представляет собой этот аспект моего сознания? Не является ли он, в то же время, аспектом вселенского сознания? Да, конечно. И тут я снова попала в старую ловушку. Чем бы ни было вселенское сознание, наше собственное сознание — это его отражение. Та часть самих себя, которую мы предпочитаем — удобная, эмоциональная, любящая, заботливая — уравновешена другими частями, включая и ту, которая проявилась во время сегодняшнего опыта и характеризуется холодным знанием, приятием реальности, нехваткой эмоциональной теплоты или отзывчивости. Она не враждебна этим чувствам, но не вовлекается в них. И, конечно же, это описание моего Наблюдателя, ибо его функция состоит в том, чтобы наблюдать и учиться.

Мы с Шурой лежали рядом, держась за руки и слушая одно из моих любимых музыкальных произведений Рахманинова. На потолке по-прежнему возились слегка пульсирующие квадратные амебы со своими ядрышками, но я уже не пыталась в них разобраться.

И вдруг я вспомнила об одной вещи, которая взволновала меня вчера, и рассказала о ней Шуре:

— Я думаю про тот сон, который я нашла в компьютере. Я записала его очень давно, и когда я вчера его прочитала, я даже не смогла вспомнить, видела ли я его на самом деле. Странно, но в моей памяти не осталось и следа. Я прочла это как рассказ о ком-то другом. Это обеспокоило меня. А сейчас мне кажется, что, если я в свое время хорошо поняла этот сон и записала его, у моей памяти просто отпала необходимость сохранять его.