Чтение онлайн

— Ты слышал признание ведьмы? Она призналась, что ты — зачинщик шабаша, ты слышал это?

— Если на буке и вправду было сокровище, то оно все еще там…

— Ты слышал слова ведьмы?

— А те два дубовых листа, которые я нашел…

— Только не это!

— Два листа, а на вид — совсем как один.

— Да хватит же о листьях!

Клаус потеет, тяжело дышит: «Меня это до того запутало…» Он задумывается, трясет головой, чешет свои бритый затылок, так что звенят цепи. «Можно я листья покажу? Они еще на мельнице, на чердаке, где я занимался своими дурацкими изысканиями…» Он поворачивается и протягивает руку над головами зрителей, цепи звенят. «Можно моего сына за ними послать».

— На мельнице больше нет твоего колдовского скарба, — говорит доктор Тесимонд. — Там теперь новый мельник. Не думаю, что он сохранил эту дрянь.

— А книги? — тихо спрашивает Клаус.

Доктор Кирхер с беспокойством замечает, что на бумагу в его руках садится муха. Ее черные ножки следуют контурам букв. Уж не пытается ли она что-то ему сказать? Но она движется так быстро, что знаки не разобрать, да и нельзя ему снова отвлекаться.

— Где мои книги? — спрашивает Клаус.

Доктор Тесимонд делает знак своему фамулусу, тот встает и зачитывает признание мельника.

Мысли его снова переносятся к допросу. Батрак Зепп с готовностью рассказал, что часто заставал мельника в глубоком сне посреди дня. Без свидетелей подобного забытья никого нельзя обличить в ведовстве, правила тут строгие. Прислужники сатаны покидают свои тела и духом переносятся в дальние края. Не добудишься, хоть кричи, хоть тряси, хоть ногами пинай, так Зепп сказал, так и записано, и пастор мельника тоже обличил — чуть что ему не по нраву, говорит, так он сразу давай кричать: «Я тебя проклинаю, я тебя огнем пожгу, я на тебя страдания нашлю!» «Всей деревне его слушаться приходилось, — сказал пастор, — все его гнева боялись». А жена пекаря видала однажды демонов, которых мельник в темноте призвал на поле Штегера, склизких полночных тварей: у каждого зубы, когти, жуткая пасть, огромный уд — доктор Кирхер еле себя заставил записывать такие страсти. А потом четверо, пятеро, шестеро жителей деревни, а потом еще трое, а потом еще двое — все больше и больше — подробно описали, как он насылал непогоду на их поля. Это еще важнее забытья — если не доказано, что обвиняемый порчу наводил, можно его судить только как еретика, но не как колдуна. Чтобы точно не вышло ошибки, доктор Кирхер целыми днями объяснял свидетелям, какие слова и жесты они должны были видеть; соображают они медленно, все приходилось десятки раз повторять, пока не вспомнят — заговоры, древние формулы, сатанинские заклинания… В конце концов выяснилось, что они и правда слышали все нужные слова и видели все нужные жесты, только пекарь уже после допроса сказал вдруг, что не уверен, но тогда доктор Тесимонд отвел его в сторону и спросил, правда ли он хочет защищать колдуна и праведна ли его собственная жизнь настолько, что ему нечего бояться, если ее возьмутся как следует изучить. Тогда пекарь вспомнил все же, что и он видел все то, что видели другие, и на этом все доказательства были в сборе, и осталось лишь подвергнуть мельника допросу с пристрастием и добиться от него признания.

— Я насылал на поля град, — читает доктор Кирхер. — Чертил круги на земле, призывал злые силы снизу и демонов сверху, и Повелителя Воздуха, и наводил порчу на посевы, и сковывал льдом землю, и губил зерно. Кроме того, я раздобыл запрещенную книгу на латинском языке…

Тут он замечает чужака и замолкает. Откуда он взялся? Доктор Кирхер не видел, как тот приблизился, но если бы он с самого начала был среди зрителей, с его-то широкополой шляпой, и бархатным воротником, и серебристой тростью, то уж наверняка бы бросился в глаза! Стоит себе рядом с телегой бродячего певца. А может быть, это марево? Сердце екает. Что, если этот человек только ему виден, а для остальных незрим?

Но вот чужак медленно выходит вперед, и люди расступаются в стороны, пропуская его. Доктор Кирхер выдыхает с облегчением. Бородка чужака коротко подстрижена, плащ на нем бархатный, на войлочной шляпе подрагивает перо. Он торжественно снимает шляпу и раскланивается.

— Приветствую; Вацлав ван Хааг.

Доктор Тесимонд встает и кланяется в ответ.

— Большая честь, — говорит он, — большая радость.

Доктор Кирхер тоже встает, кланяется и снова садится. Значит, это не дьявол явился, а автор известного труда по зарождению кристаллов в сталактитовых пещерах; доктор Кирхер его читал когда-то и мало что запомнил. Он вопросительно смотрит на липу — в кроне вспыхивают блики, будто все вокруг только мерещится. Что здесь делает этот специалист по кристаллам?

— Я пишу трактат о ведовских процессах, — говорит доктор ван Хааг, выпрямляясь. — Разнеслась весть, что вы обнаружили в этой деревне колдуна. Я прошу разрешить мне выступить в его защиту.

Зрители шепчутся, бормочут. Доктор Тесимонд колеблется.

— Я уверен, — произносит он в конце концов, — что столь ученый муж может употребить свое время лучшим образом.

— Возможно. Но тем не менее я здесь и прошу вас об этом одолжении.

— Процессуальный кодекс не предусматривает адвоката для грешника.

— Но и не запрещает. Господин распорядитель, дозволяете ли вы мне…

— Обращайтесь к судье, почтенный коллега, не к распорядителю. Он произнесет приговор, но судить буду я.

Доктор ван Хааг смотрит на распорядителя. Тот бел от злости, но возразить ему нечего, он здесь и правда ничего не решает. Ван Хааг кивает и обращается к доктору Тесимонду:

— Есть множество примеров. В процессах все чаще участвует адвокат. Мало кто из обвиняемых способен выступить в свою защиту столь красноречиво, как наверняка всякий хотел бы, имей он такой талант. Вот, например, запрещенная книга, о которой только что шла речь. Вы сказали, она на латыни?

— Совершенно верно.

— А мельник читал ее?

— Владыка небесный, куда ему!

Доктор ван Хааг улыбается. Он смотрит на доктора Тесимонда, потом на доктора Кирхера, потом на мельника, потом снова на доктора Тесимонда.

— И что же? — спрашивает доктор Тесимонд.

— Книга ведь на латыни!

— И что?

— А мельник латыни не знает.

— И что?

Доктор ван Хааг с улыбкой разводит руками.

— Можно спросить одну вещь? — говорит мельник.

— Книга, которой запрещено владеть, почтенный коллега, есть книга, которой запрещено владеть. Это не есть лишь книга, которую запрещено читать. Не случайно санктум официум говорит о владении, а не о чтении. Доктор Кирхер?

Доктор Кирхер сглатывает, прокашливается, моргает.

— Книга — это возможность, — произносит он. — Книга всегда готова говорить. И не понимая ее языка, возможно передать книгу другим, что поймут ее и усвоят всю ее дьявольскую науку. Или же человек может изучить новый язык, найдя себе учителя, а если таковой не найдется, то и сам. Случалось и такое. Разглядывая и считая буквы, обдумывая их комбинации, возможно постичь язык, ибо велик дух человеческий. Таким образом святой Саграфий изучил в пустыне иудейский язык, движимый одним только желанием познать слово Господне в его изначальной форме. А о Тарасе Византийском сказано, что, созерцая долгие годы иероглифы, он постиг их смысл. Он не оставил нам ключа, и загадку эту придется разгадывать заново, но это будет сделано, и, может быть, уже очень скоро. А кроме того, нельзя забывать, что сатана, чьим вассалам доступны все языки, может пожаловать своему прислужнику дар чтения на латыни. Способен ли человек понять книгу — о том судить может один Господь, а не мы, смертные. Господь все ведает и в каждую душу заглянет в день Страшного Суда. Людской же суд может разбирать лишь простые факты. И вот самый простой из них: если книга запрещена, владеть ей не дозволяется.

— Кроме того, уже поздно для адвоката, — говорит доктор Тесимонд. — Процесс окончен. Только приговор еще не оглашен. Обвиняемый признался.

— Но, очевидно, под пыткой?

— Разумеется, под пыткой! — восклицает доктор Тесимонд. — Почему бы он иначе стал признаваться! Без пытки никогда бы никто ни в чем не признавался.

— В то время как под пыткой признаются все.

— Именно так, слава богу!

— Включая невиновных.

— Он виновен. У нас есть показания других. У нас есть книга!