Чтение онлайн

«Клименко Семену Игнатовичу. Вам предписывается…» Ударила боль – ржавым гвоздем под сердце. Прости, Сеня. Прости, ученик! Редко тебя вспоминаю…

Кондратьев резко захлопнул папку. Стол, семь стульев, календарь на стене. Ад-дурдом! Вот уж не думал, не гадал…

– Византиец Аргир посчитал, будто конец света должен наступить одновременно с концом очередного тысячелетия земного существования, иначе считая от сотворения мира. То есть, согласно личным Аргировым расчетам, в марте 1492 года…

Петр Леонидович чертыхнулся – и вдруг увидел картину. Прямо перед собой, на голой стене. Не подсказывай, подружка Любопытство! Сам знаю. Не было такой в «Драй Эс»!

– Следовало брать не числовые значения букв слова ХРIСТОС, но использовать сумму символических значений, единых для всех цифр, которыми пользовался сам Иисус, – римских…

Кондратьев не слушал. Сдергивают с койки, зовут в бетонную топь – ради старых повесток? Ради числового значения слова «ХРIСТОС»? Может, в картине дело?

Он шагнул ближе, всмотрелся. Нет, не встречал прежде. А интересно! Вроде «Медного Змия» у Бруни: ущелье, в ущелье – народ толпищем, все в тогах-туниках, все вверх смотрят. Не на Змия – на Ту, что в белом. У самого гребня стоит, руки вперед протянула.

Смотрят. Ждут. А поверх ущелья ждет солнце. Огромное, белое.

Холодное.

Петр Леонидович сжал руку в кулак, до боли в пальцах. Да, знакомо. Плохо, что сразу не догадался. И о том, что на картине, и о рапортах. Не спятили его друзья. Не дурдом на «минус третьем».

Он сам читал рапорт – в январе далекого 1984-го. Читал, потому что до начальства, как до Архангела Гавриила. Не успокоились Василий Александрович и георгиевский кавалер Иловайский. Видят беду, тревожатся. Надеятся, что Дама услышит, поймет.

«Стучите, и отворят вам».

– …Общим же является убеждение, что Страшный Суд начнется в Иосафатовой Долине вблизи Иерусалима. Поэтому могилы на тамошнем кладбище…

На картине, над Долиною Суда, под ледяным солнцем стояла Та, которая никогда не опаздывает.

Вечная Спутница, Великая Дама.

Явилась судить или быть судимой.

Вторая папка имела номер «12-а». Не иначе, вместо крамольной чертовой дюжины. Ниже химическим карандашом указано: «Неудачные стрельбы (1984–2008)».

Петр Леонидович хмыкнул, развязал тесемки.

Читаем!

Он не стал говорить Лерке о случившемся.

Успеется.

Мама учила, что беременных лучше не волновать.

Данька пообедал, стараясь не торопиться, хотя все внутри протестовало и тянуло прочь из дома, в больницу к дяде Пете. Обнял жену, пообещал застегнуть куртку и сбежал по лестнице вниз, не дожидаясь лифта.

Нет, сегодня мы обойдемся без машины. Пусть «Skoda» поскучает в гараже – целее будет. Данька плохо представлял, как бы он в таком состоянии сел за руль и поехал по городу, с вечными пробками, нервными гудками, матерящимися водителями и пешеходами-камикадзе. Точно задавил бы кого-нибудь или в скверную историю вляпался.

Он всегда считал себя человеком уравновешенным. Но белый лес развеял эту уверенность дымом по ветру. Сорвался, тирмен? Да. Тебя колотит, тирмен? Да. Даньке почудилось, что у него дрожат руки. Как у дряхлого паралитика. Сядь за руль – и приедешь на тот свет быстрее дяди Пети…

Типун мне на язык!

– Такси! В неотложку!

Таксист попался классический: матерый водила лет пятидесяти, в вытертой кожаной куртке. Мятое лицо в морщинах, складчатый затылок и вечная «Прима» в зубах. Вел таксист свою «Волгу» без лихачества, но и не слишком осторожничая. Данька даже позавидовал: он так еще нескоро научится. Практика, однако. И талант. Талант в любом деле необходим: машину водить, блинчики печь, стрелять…

– Государственная дума большинством голосов… – тупо бубнило радио, в муках рожая последние новости. – Идя навстречу волеизъявлению народа… изменения в конституции и дополнения к федеральному закону о выборах президента, дающие возможность переизбрания на третий срок…

За стеклами мелькали деревья: окутанные нежной зеленью, цветущие. Шли легко одетые, улыбающиеся люди. Мамаши везли коляски с детворой, на ходу обсуждая режущиеся зубки, бессонные ночи и первое «агу». Солнце, весна, жизнь бурлит, пенный хмель бьет в голову, толкая на веселые безумства и признания в любви. Но это там, снаружи.

Это не для нас.

Впервые Данька всерьез задумался о том, что дядя Петя не вечен. Даже если откачают, поставят на ноги – что дальше? Сколько он еще протянет? Девяносто четыре года, не шутка…

Такси миновало распахнутые ворота больницы, шурша шинами, скатилось под горку по дорожке, недавно покрытой свежим, аспидно-черным асфальтом, и остановилось у пандуса для машин «скорой помощи». Возле одной из «скорых» курил усталый дядька в белом халате. Данька сунул таксисту два мятых червонца и, хлопнув дверцей, быстро направился к курящему медику.

– Извините, не подскажете, где тут у вас… Куда с инсультом кладут?

– В морг, – жизнерадостно отозвался дядька. Увидев Данькино лицо, он вздрогнул, отмахнувшись рукой с сигаретой: словно перекреститься хотел. В воздухе остался быстро тающий росчерк дыма. – Извините, я после суточного… Нейрореанимация за углом, через двор. Новый корпус, вы сразу увидите.

– Спасибо.

Бегом огибая здание, Данька на ходу застегивал куртку. Во избежание. Просьбу жены надо уважить. И «Беретту» так будет труднее вытащить. А то медики шутят, а тирмены за пистолет хватаются.

Он миновал двор: разноцветные скамейки, буйная роскошь кустов, аккуратные дорожки. На миг почудилось: вон на той скамейке сидит дядя Петя в голубом казенном халате и тапочках. Нет, ерунда. Это совершенно чужой старик с неестественно обвисшей левой щекой и оттянутым вниз уголком левого глаза. На дядю Петю старик походил сухощавым телосложением да стрижкой – жестким седым «ежиком».