Тьма
Шрифт:
– А вы знаете, сколько человек ждёт сюда очереди?
– Если на то пошло, то все ждут очереди… в небытие.
– Но Максим… Милый… Это же недолго… Ну, два- три дня. Или ночи… Разве это… Вы же три недели собирались… Я… мы… что угодно просите…
Потрясённый применённым к его нынешнему облику эпитетом
«милый», юноша промолчал, затем тяжело вздохнул и начал снимать туфли.
– Спасибо…, - прошептала заведующая и, боясь, что тот передумает, зачастила - Отдыхайте до вечера, да? Я часам к пяти, нет - к шести подойду, да? А поесть? Господи, какая же я…
– Сейчас только спать…
– Хорошо - хорошо. Тогда отдыхайте. Я приду, принесу. Или сходим куда? Всё-всё. Поняла. Ушла. Нет! Зачем вам теперь здесь оставаться? Ведь уже всё, правда? Поехали ко мне.
– Но…
– Да в чём дело, Максим? Чего вы стесняетесь? Нет никого дома сейчас! Отдохнёте и потом сразу - в больницу. Ну на самом деле. Или ждёте кого?
Упорствовать было теперь просто глупо. Проходя мимо палаты со скрипачкой, увидев её несчастного отца, Максим не выдержал - зашёл и присел рядом на свободный стул.
– До последней возможности боролась, - прошептал старик. Видимо, ему уже было всё равно, с кем делиться своим горем, лишь бы слушали.
– Вот, даже о гастролях переговоры не прерывала. На рождественские праздники.
– Правильно делала. Поедет.
– Что вы такое говорите, молодой человек?
– горько вздохнул органист.
– Уже и чудо не поможет.
– Она уже выздоравливает. Ей только окрепнуть. На рождественские, говорите? Тогда…
Максим поднял над артисткой руки и укутал её своим золотым полем. «Бери! Бери! Живи!» - щедро делился он своими чудесными силами. И как когда-то очень давно, в самом начале целительства (с Анютой, что ли?) чувствовал щемящую радость от творимого. Затем, улыбаясь, заглянул в глаза отцу исцелённой. И тот вновь принял горькую, покорную судьбе позу.
– Пойдёмте, Марина Алексеевна.
До такси заведующей пришлось поддерживать отдавшего последние силы юношу.
– Ничего. Зато ваша артистка уже сегодня встанет. Не держите её. И в больницу не отдавайте. Пусть готовится к своим гастролям.
– Отцу вы тоже невидимкой сказались? Зря.
– Ай, а зачем?
– Понимаете… Вы думаете, люди жаждут чуда из любопытства? Или от безысходности? Некоторые - конечно. Но для многих, очень многих, причастность к чуду…это… не знаю. Чище становишься сам, и светлее вокруг тебя. Вот, когда спасатели из-под развалин кого достают. Когда уже вроде и надежд не осталось. Вы ведь тоже переживали тот наплыв чувств? Вроде, и не касается тебя…
– Так ведь они же все выздоровеют! Все! Вот, глядя на них, пусть и переживают наплывы. А просто зеваки мне ни к чему.
– Вам неприятен этот разговор?
– Да нет, просто вы… идеалистка. У вас там умирали в основном брошенные люди. Брошенные, правда? Никому до них не было дела. А теперь, когда они вдруг исцеляться, все, кому они были до… этого самого, будут умилённо плакать?
– Просто… просто хороших людей уже не хватает на все беды и всё зло. А ваши…чудеса могли бы показать… укрепить или пробудить спящее, погребённое…
– Вы в церковь ходите?
– В костёл. Так получилось. Муж - католик. А что?
– Так, напомнили ваши слова проповедь.
Уже медленно поднимаясь по лестничному маршу четырёхэтажки, женщина нерешительно добавила.
– Кстати, отец пациентки играет на органе в нашем костёле. Может, сходим? Когда время будет.
Максим неопределённо пожал плечами.«Когда время будет». Когда? Наскоро поев, он уснул в раздвинутом ему кресле.
Вечером его разбудили голоса из кухни.
– Нельзя же быть такой легковерной, Марина!
– упрекал хозяйку мужской бас.
– Ещё не хватало пройдохи в нашей квартире.
– Но ты же сам, сам обследовал потом того мальчика.
– Эта болезнь порой выкидывает фокусы, сама знаешь. Похожие на чудо. А потом на такое чудо, как мухи на мёд, слетаются чудотворцы.
– Но это не тот случай, Лёнь. Я сама видела.
– Сама? А другие?
– Других он типа загипнотизировал, чтобы не видели и не слышали.
– Других? А, может, не других, а тебя?
«Лучше было оставаться в хосписе» - подумал Максим, быстро одеваясь. Хотя…
Выйдя на кухню, Максим, улыбаясь, поприветствовал хозяев. Муж пробурчав «Добрый вечер» отвёл глаза, но вздохнул несколько облегчённо. Оно и понятно. Во-первых, к такой образине надо привыкнуть. А во-вторых… Во-вторых, где-то там глубоко-глубоко тлеющее ревностное подозрение окончательно угасло. Ну что же, надо брать быка за рога. Можно бы и ему в глаза заглянуть, но… Симпатичный мужик. Не всё же с женским полом общаться, а?
– Леонид…
– Сигизмундович.
– Леонид Сигизмундович, я случайно услышал, не верите вы ни мне, ни вашей жене. А давайте на вас, а?
– Я не кролик подопытный для шарлатанов!
– Ну зачем же вы так. По - моему, брать кроликов для опытов - жестоко… Кролики - это не только…
Так болтая, Макс высматривал проблемы хозяина. Поразился - ему не надо было помогать. Ну, просто хороший здоровый организм. Только что в юности как-то похабно аппендикс удалили. Шрам какой-то длинный и кривой. Но это же мужик!
– Аппендицит где-нибудь в Фапе удаляли? Или врачи поупивались?
– резко прервал он свою полушутливую болтовню.
– Откуда вы… Лихо! Но меня такие фокусы не проймут! Я не верю во всех нынешних пророков-чудотворцев.
– А в прошлых? Это так, риторический вопрос. Знаете, Леонид Сигизмундович, мне в принципе ваше «верю-не верю» как-то до лампочки. Я вот сейчас в больницу…
– Не пущу!
– Это как?
– Леонид - главврач, - подсказала хозяйка.
– Что же вы раньше… Хорошо… Отдыхайте тогда, - решил Максим.
По дороге в больницу они долго молчали. Уже у входа жена главврача всё же спросила, зачем Максим вот так…
– Мне некогда убеждать упрямых баранов.
– А вы хотели, чтобы он… Да я бы сама, если бы не видела… Сколько проходимцев теперь! А вы хотели мелким фокусиком с аппендицитом…
Максим остановился, резко повернулся к женщине. Не ожидая этого, она машинально наткнулась на юношу, обдав его ароматом тонких духов.
– Знаете, как я убеждал ментов? Я их скручивал в три погибели. Или сжимал сердца. А карманникам парализовал руки. Вот отнял бы вашему муженьку речь, или ноги, поверил бы, да? Но он у вас нормальный мужик.