Тьма
Шрифт:
— Еще что?
— Потом я увидел его, — он показал на Габила, — и побежал.
— И все? Больше ничего?
— Нет, больше ничего. Кроме снов. Сны помню.
Оба белых глядели выжидающе.
— Рассказать сны?
— Расскажи сны.
— Ну, в них толку мало. Там все совсем другое. Сумасшедшее какое-то.
— Расскажи сумасшедшее.
Денвер. Сестра его Кара. Бандюганы-пистолерос. Функционирующий мир, воспринимаемый в мельчайших деталях. Он выпалил все это одной бесконечно длинной фразой, четко сознавая, что рассказывает сон, сны, сновидения, какими бы живыми они ни казались. Зачем им его сны? Белые слушали внимательно, не сводя с него зеленых глаз, не перебивая, не мигая.
Белые и многоцветье леса за ними совершенно нормальны и естественны, но почему-то он всего этого не помнит.
— Все? — спросил Микал, когда Том замолчал.
— Практически все.
— Вот уж не думал, что кто-то кроме мудрецов так здорово знает историю, — прощебетал Габил.
— Какую историю?
— Ты не знаешь, что такое история? И в то же время так хорошо ориентируешься в ней. Интересно…
— То есть мои сны о Денвере — реальность?
— Не совсем, — Микал прошелся в направлении деревьев, за которыми скрылась женщина, вернулся обратно. — Это не твои гонки с преследователями на пятках. Это игра воображения. Но история древней Земли реальна. Каждый о ней что-то знает, что-то помнит. — Он покосился на Тома. — Ты действительно не понимаешь, о чем я?
Том заморгал, уставившись на цветной лес. Стволы деревьев как будто пылали. Что-то странное чудилось в них, но что-то и очень знакомое.
— Нет. — Том схватился за виски. — С головой что-то…
— Ну, что касается истории, то с головой у тебя все в порядке. Историю передают из уст в уста, из поколения в поколение, ее рассказывают в каждой деревне. Денвер, Нью-Йорк — это места из древней истории.
Габил запрыгал воробьем, на двух лапах.
— О, история, история!
Микал скосился в сторону прыгуна, но ничего не произнес.
— Друг мой, — обратился он к Тому. — У тебя классический случай амнезии, как мне кажется. Не понимаю, правда, почему вода не излечила и ее. Черный лес поразил тебя и рассеял твои мысли, привел тебя в шоковое состояние, и это неудивительно. И вот ты бредишь, тебе снятся преследователи в обстановке, которую сфабриковал твой воспаленный мозг. А мозг твой поместил все происходящее в исторический ландшафт. Поразительно!
— Поразительно, государь мой! — повторил Габил, и Микал метнул в него еще один взгляд.
— Но если я потерял память, почему я помню историю? Ведь получается, что о своих снах я знаю больше, чем, скажем, о вас.
— Амнезия, потеря памяти… Селективная, частичная. Да, сложная штука — наш мозг! Исторический антураж остался, современность стерлась. Ты галлюцинируешь, тебе представляется древность. Все можно объяснить. Полагаю, это пройдет. Вызвано это шоком черного леса, плюс ушиб головы…
Звучит логично.
— Значит, сны и галлюцинации после ушиба.
— Так мне представляется, — кивнул Микал.
— Значит, я видел древнюю Землю. Ту, которой больше нет. Ту, которая может только присниться.
Руш нахмурился.
— Не совсем так, но близко к этому. Некоторые называют ее древней Землей, но можно назвать ее и другой Землей. Но все равно это Земля.
— И какая разница между этой Землей и той, которую я вижу во сне?
— Если в двух словах… В ином месте силы добра и зла сами по себе не видны, проявляются лишь в воздействии. Здесь же они более… очевидны и ощутимы, что ли. Как ты сам убедился с черными летучими собаками. Объяснение неполное, но достаточно наглядное, как мне кажется. Что скажешь, Габил?
— Да, да, государь мой, очень наглядное, очень!
— Вот и хорошо.
Том из этого наглядного пояснения толком ничего не понял, но вдаваться в детали не стал, а вместо этого спросил:
— А что стряслось со старой Землей?
— Ну, дорогой мой, это уже сложнее. Тут так просто не расскажешь. Придется начать с вируса, с начала двадцать первого столетия.
— Французский, — вмешался Габил. — Штамм Рейзон. В 2010 году. Или в 2012-м?
— В десятом. И французским его назвать… Французский по истокам, но нельзя сказать, что… впрочем, неважно. Они разрабатывали безобидную вакцину, но при нагревании она мутировала в зловещий вирус. За три недели от населения планеты почти ничего не осталось.
— Меньше трех недель, — заахал Габил. — Меньше трех недель!
— И открылась дорога Обману.
— Великому Обману, — уточнил Габил.
— Да, к Великому Обману, — согласился Микал, кинув другу взгляд, как бы убеждающий того не мешать. — Наступило время бедствий, время войн. О конце старой Земли можно рассказывать долго. Но ты, конечно, всего этого не помнишь?
— Нет, не помню.
— Твой разум внедрился в какую-то точку и закрепился на ней. Разум, сам понимаешь, штука очень сложная.
Том кивнул.
— Но откуда я знаю, что этоне сон? — спросил он.
Оба руша заморгали.
— А почему бы и нет? В этом самом Денвере у меня сестра, и память осталась, и жизнь идет, и события происходят. Здесь же я ничего не помню.
— Амнезия, — авторитетно кивнул Микал. — Не думаешь же ты, что я и мой беспокойный друг тебе привиделись? Вот трава под твоими ногами, воздух входит в твои легкие, ты дышишь…
— Ну… Не знаю…
— Ты потерял память, Томас Хантер. Если, конечно, это твое реальное имя… Может быть, это имя из твоего сна. На древней Земле у людей обычно были составные имена. Сойдет и это, пока мы не выясним, кто же ты в действительности.
— Мы тебя видим, Томас Хантер! Ты нам не снишься, не снишься, можешь быть уверен, — успокоил Тома Габил.
— Значит, ты ничего не помнишь ни о нас, ни об озере, ни о шатайках? — спросил Микал.
— Нет, ничегошеньки не помню!