Чтение онлайн

Махмуди отвечал спокойно и уважительно. Конечно, он выполнит «просьбу» Баба Хаджи. Старик кивнул, зная, что его слова – непререкаемый, священный авторитет. Сделав это заявление, он тут же ушел.

Махмуди негодовал на своих родственников. Вдруг оказалось, что, кроме меня и Махтаб, у него никого нет. Теперь только мы втроем могли противостоять несправедливому миропорядку.

Уложив Махтаб спать, мы с Махмуди проговорили до поздней ночи.

– Я помог Резе получить образование, – жаловался он. – Я давал ему все, о чем бы он ни попросил. Деньги, новую машину, жилье. Приехал Маммаль – я все устроил и заплатил за операцию. Я никогда и ни в чем не отказывал своей семье. Они звонили мне в Америку и говорили, что им нужны пальто, и я высылал пальто. Я потратил на них кучу денег, но они об этом забыли, забыли обо всем, что я для них сделал. Теперь они просто-напросто хотят вышвырнуть меня на улицу. – Потом он напустился на Нассерин: – А Нассерин! Дура дурой, и зачем ей постоянно ходить в чадре?! Почему она не может быть такой же, как Ассий? Разумеется, ей было удобно, что ты чистишь, готовишь, стираешь за Амиром пеленки. Всю домашнюю работу волокла на себе ты. Она же ведь ничего не делала, разве что раз в два месяца, по праздникам, купала Амира. Что это за мать и жена?! А теперь в университете летние каникулы, и она будет дома. Нянька ей не нужна, значит – «убирайтесь вон!». Без крыши над головой, без денег – куда мне деваться?

Было странно слышать эти слова. Вот уже несколько месяцев, как Махмуди в своем религиозном фанатизме осуждал Ассий за пренебрежение к чадре и приводил мне в пример Нассерин как образец для подражания. Перемена в его взглядах была поразительной.

Старательно подбирая слова, я выразила ему сочувствие. На месте Нассерин я бы тоже не потерпела Махмуди у себя в доме, но об этом я умолчала. Наоборот, я полностью приняла сторону мужа, как он того и ожидал. Я снова была его союзницей, неустрашимой опорой, первой почитательницей – я лила на его самолюбие бальзам лживой лести, на какую только была способна в этот момент.

– У нас что, действительно нет денег? – спросила я.

– Действительно. Мне по-прежнему не платят. До сих пор не решен вопрос с бумагами.

На сей раз я ему поверила.

– В таком случае как же мы можем съехать?

– Маджид сказал, чтобы мы подыскали любую подходящую квартиру – они с Маммалем оплатят все расходы.

Мне стоило огромных усилий не выказать свою радость. То, что мы съедем из этой тюрьмы на втором этаже, не вызывало сомнений – Махмуди дал обещание Баба Хаджи. Более того, теперь я знала, что нам не грозит возвращение к Амех Бозорг – при упоминании о своей когда-то высокочтимой сестрице Махмуди выходил из себя. И вообще, о том, чтобы переехать к кому бы то ни было из родственников, после того как они оскорбили его достоинство, не могло быть и речи.

Вдруг Махмуди решит, что нам пора возвращаться в Америку? Смела ли я на это надеяться?

– Они тебя не понимают, – мягко произнесла я. – Ты столько для них сделал. Ну да ладно. Все образуется. По крайней мере мы втроем есть друг у друга.

– Да, – отозвался он.

Он обнял меня. И поцеловал. Я отрешенно подыграла вспышке его страсти. Мое тело служило лишь инструментом, которым в случае необходимости я должна была воспользоваться для достижения свободы.

Мы пустились на поиски квартиры, сдававшейся внаем, – в сопровождении агента по недвижимости мы исходили не одну грязную улицу, а подчас и целые районы. Все квартиры, которые мы осматривали, были обшарпанные и запущенные, не знавшие ни швабры, ни малярной кисти на протяжении многих лет.

Меня радовало то, что Махмуди, так же как и я, не желал мириться с грязью и запустением. Ему понадобился почти год, чтобы освободиться от чар детских воспоминаний и начать замечать ту антисанитарию, которую его сограждане воспринимали как норму бытия. Он больше не хотел жить в таких условиях.

Петля обстоятельств все туже затягивалась у него на шее. Хотя он занимал престижную должность в больнице, он практиковал по-прежнему неофициально, так как не мог добиться от антиамериканских властей регистрации своих документов, не мог получать зарплату и обеспечивать своей семье достойный образ жизни, на который, по его мнению, она имела право.

Махмуди начал тяготиться своей обязанностью уважать желания старших родственников. У Баба Хаджи был друг, работавший агентом по продаже недвижимости. Он показал нам квартиру всего в одном квартале от дома Маммаля. Нам она не понравилась, и мы от нее отказались, что вызвало недовольство Баба Хаджи.

– Там нет двора, – объяснил Махмуди. – А Махтаб нужно где-то играть.

– Это не важно, – ответил Баба Хаджи. Нужды и желания детей его не интересовали.

– Там нет ни мебели, ни бытовой техники.

– Ну и что? Зачем вам мебель?

– У нас же ничего нет, – заметил Махмуди. – Ни плиты, ни холодильника, ни стиральной машины. Ни ложки, ни плошки.

Я уже гораздо лучше знала фарси и, слушая этот разговор, была приятно удивлена аргументами Махмуди. Он хотел, чтобы у Махтаб был двор. А у меня – электроприборы. Он думал о нас, а не только о себе. Ему даже достало мужества возражать почетному главе семейства.

– Это не имеет значения, – твердил Баба Хаджи. – Как только у вас появится свое жилье, мы все вам поможем.

– Тараф, – почти крикнул Махмуди в лицо священному патриарху. – Это тараф.

Баба Хаджи ушел вне себя от ярости, и Махмуди испугался, что перегнул палку.

– Мы должны побыстрее найти квартиру, – сказал он. – Причем большую, чтобы я мог открыть свою практику и начать зарабатывать какие-то деньги. – И, подумав, добавил: – Надо, чтобы нам переслали сюда из Америки наши вещи. – От этих слов мне стало плохо.

Реза Шафайи, родственник Махмуди, был анестезиологом и жил в Швейцарии. Он периодически приезжал к своим родителям, что всегда было большим праздником, и, когда мы получили приглашение на ужин в его честь, Махмуди страшно обрадовался. Теперь, когда он работал в больнице и собирался открыть собственную частную практику, профессиональные разговоры приобрели для него гораздо более важный смысл.

Он хотел преподнести Резе Шафайи особый подарок и отправил нас с Махтаб его купить. Он подробно объяснил мне, как пройти к кондитерской, где продавались декоративные картины, выложенные из фисташковых орешков. Мы с Махтаб отправились туда в полуденный зной, но оказалось, что магазин закрыт на молитву.

– Давай подождем вон там, – предложила я Махтаб, указав на тень от дерева на другой стороне улицы. – Здесь ужасно печет.

Пока мы ждали, я увидела, что на «охоту» выехал пас-дар. Патруль включал в себя белый фургон, набитый мужчинами в форме, и «пакон» с четырьмя женщинами в чадрах. Инстинктивно я ощупала лоб и осталась довольна: из-под русари не выбилось ни одного волоска. Уж на этот раз они меня не сцапают, подумала я.

Скоро нам надоело ждать, и мы решили вернуться к магазину, чтобы посмотреть, не собираются ли его открыть. Стоило нам ступить на мостовую, как белый «пакон» рванулся вперед, с визгом затормозив прямо перед нами. Из него выскочили все четыре женщины и обступили нас. Говорила только одна.

– Вы не иранка? – с упреком спросила она на фарси.

– Нет.

– Откуда же?

– Из Америки, – ответила я тоже на фарси.

Она заговорила резко и быстро – я со своими скудными познаниями в языке ничего не понимала.