Чтение онлайн

Постепенно, шаг за шагом внедряя агентов, подкупая продажных и убивая слишком щепетильных чиновников, Братство взяло под контроль все пять портов. И с этой поры ни один кули не смел разгружать суда длинноносых и ни один чиновник не смел поставить штампик в товарную ведомость, пока этого не разрешала Триада. И уж само собой, ни один наркоторговец не мог купить даже грамма английского снадобья, не обратившись к человеку из Братства.

Понятно, что маньчжуры встревожились еще сильнее – власть вслед за деньгами стремительно утекала у них из рук, а земля начала уходить из-под ног. И тогда император закрыл для иностранцев четыре порта из пяти, оставив только один – Гуанчжоу, и запретил торговать с иностранцами всем, кроме одной, насквозь проманьчжурской компании – «Гунхан».

Разумеется, Триаду это не остановило, и опиум сгружали на всем побережье. А потом пришло время, когда стало предельно ясно: сильный не должен прятаться, а для нормальной торговли должны быть открыты все пять портов. И тогда Великобритания объявила Цинам войну – во имя свободы от гнета и произвола цинских чиновников и свободы торговли опием по всей стране, и Триада не стала мешать проигрышу маньчжуров.

А потом пришла и вторая опиумная война, и маньчжуры опять проиграли, уступая иностранцам все больше и больше, а теперь, похоже, наступала последняя фаза…

В считаные недели четыре крупнейшие державы мира высадили военные десанты во всех крупнейших портах Китая. В считаные недели они захватили склады и причалы, портовые города и пригороды, штыками и пулями оттеснив далеко за пределы бухт всех, кто отказывался служить новым хозяевам, – Триаду в первую очередь. И деньги богатейших портов впервые за многие десятилетия потекли мимо карманов народно-освободительного движения «Саньхэ-хой»… да и вообще мимо китайских и без того дырявых карманов.

И впервые за много-много лет Управитель Братства под секретным титульным номером 438 не знал, что делать.

К маю Семенов уже не знал, что делать. За несколько месяцев пути он уже четырежды встречал русские экспедиции, но ни один из начальников этих малочисленных, практически штатских отрядов никаких прав на доступ к секретным документам Главного штаба определенно не имел. А когда отряд уткнулся в Сунгари и Загорулько, поколдовав над картой, отвернул экспедицию на юг, вообще наступила полная тоска.

Дикая бескрайняя равнина тянулась десятками верст, и помимо нищих кочевников-монголов, бессмысленно гарцующих на своих маленьких мохнатых лошадках, да стад линялых двугорбых верблюдов они порой сутками не встречали ни единого признака нормальной человеческой цивилизации! И даже в относительно обжитых местах возле рек, в китайских да корейских деревушках экспедиция видела все ту же дикость и нищету.

Вообще эти нищета и дикость разительно контрастировали с явным трудолюбием и аккуратностью здешних крестьян. Когда казаки впервые увидели, как на немыслимо тщательно возделанном поле трудится черный от загара и совершенно голый китаец, они подумали, что у того не все в порядке с головой. Однако когда отряд проехал еще пару верст, стало ясно: здесь это норма.

На каждом поле, засаженном по здешнему обычаю высокой и, судя по всему, съедобной травой – гаоляном, с утра до ночи десятками копошились черные от загара, полуголые, а порой и совершенно голые крестьяне. И рядом же, безо всякого стыда, сосредоточенно трудились такие же черные от нестерпимого солнца и опять-таки голые дети обоего пола. Казалось, что здесь только женщины имеют привычку прятать наготу своего тела и знают стыд и страх, но они при появлении отряда мгновенно скрывались в домах.

Сделанные из самана и глины дома тоже представляли собой преинтересное зрелище: пол земляной, вместо окон промасленная бумага и – ни мебели, ни даже побелки. Только посредине дома – кан, что-то вроде протянутой под лежанками горизонтальной печной трубы. Ну, и некоторые признаки культуры: на стенах – деревянные таблички с красиво выписанными иероглифами, а в клетке из ивовых прутьев – китайская «канарейка», огромная зеленая саранча, беспрерывно услаждающая слух своих хозяев пронзительным стрекотанием.

Постепенно деревни стали попадаться все чаще, и были они все больше и порой, обнесенные высокими, до двух саженей, глинобитными стенами, напоминали средневековые города-крепости Европы. Но вот люди оставались все те же – нищие, вечно испуганные, настороженно сверкающие глазами при первом появлении чужаков и достаточно гостеприимные, когда первый испуг проходил. И если бы не эти странные пропажи…

Доходило до абсурда, и Семенов не знал, плакать ему или смеяться от происходившей вокруг отряда чертовщины! Едва они становились всем отрядом в какой-нибудь китайской или корейской деревушке, как уже на следующее утро обнаруживалось, что какого-нибудь старика или ребенка в деревне недостает.

Пообвыкшие к чужой стране казаки по этому поводу много смеялись и даже начали делать ставки, кто исчезнет в следующей деревне, – естественно, пока есаул это дело не прекратил. Однако если поразмыслить, то здесь и впрямь происходило нечто сверхъестественное: насколько знал жизнь поручик, ни старцы, ни трехлетние дети, ни тем более зрелые отцы многочисленных семейств ни в коей мере не склонны покидать своих домочадцев…

Понятно, что случались и недоразумения. В одной из таких то ли деревень, то ли становищ местные жители попрятали всех своих детей – какой-то дурак наплел им, что русские казаки едят исключительно человечину, предпочтительно младенцев. Однако недоразумение быстро разрешилось, и счастливые семьи вновь соединились.

Но был и более серьезный конфликт. Молодой казачок, совершенно осатаневший от многомесячного воздержания, попытался завалить в сарае местную молодайку. Она, может, была и не против, но беда в том, что и казачок, и его немытая, но, следует признать, симпатичная зазноба были застигнуты с поличным самим Загорулько.

Семенов поежился. Господи! Что тут началось! Китайцы потом ходили к Загорулько всей деревней – умоляли, чтобы тот простил солдатика, мол, с кем не бывает. Но вот пропажи… это было совсем другое. Люди словно испарялись. И только в середине июля поручик Семенов узнал, что с ними происходит на самом деле.

Тело нашел караульный. Мужчина – а это снова был именно мужчина – лежал у берега мелкой глинистой, истоптанной тысячами коровьих копыт речушки – раздетый, с аккуратно сложенной рядом небогатой одеждой и с перерезанным от уха до уха горлом.

Господи, как же Семенову стало плохо! Поручик понимал, что это – полная чушь, но он почему-то сразу же вспомнил Энгельгардта…

На место человекоубийства сбежалась вся деревня. Убитого мгновенно прикрыли его собственной, изрезанной в клочья одеждой, старики начали горячо выяснять, кто видел его последним, да что он сказал, да куда пошел, а молодежь смотрела на русских так, словно во всем виноваты именно они – никем не званные сюда пришельцы. А к вечеру Семенов представил себе, сколько таких трупов, наверное, оставил позади себя отряд, и до него дошло, что, скорее всего, так оно и есть.