Том 1
Шрифт:
539
Но секретарис, подставив твердую часть своего крыла острым зубам пресмыкающегося, схватил его в когти и сильным ударом клюва рассек ему череп…
Змей быстро завертел хвостом… начал бить им землю… свивался… развивался… оцепенел… и издох.
Птица, завладев добычею, с бешенством начала терзать ей голову, как вдруг выстрел поразил саму ее… Атар-Гюль вздрогнул, обернулся и увидел над собой на скале Теодорика с ружьем в руках…
– Ну что, Атар-Гюль! – сказал молодой человек, слезая со скалы, – не правда ли, что метко!
– Метко, сударь, метко, да напрасно. Секретарисы избавляют нас от этих гнусных змей… вот посмотрите-ка на этого…
Черный показал мертвого змея, которого держал за хвост; он имел семь или восемь футов в длину и четыре дюйма в диаметре…
– Черт возьми!.. досадно… у нас их такая пропасть, и я бы дорого дал… чтобы не было ни одного во всем острове…
– Это правда, сударь… много скота умирает от них…
– Да, Атар-Гюль, конечно! Но кроме того, моя Дженни ужасно боится этих гадин, хотя, правда, менее, чем прежде, ибо тогда одно имя заставляло ее бледнеть как мертвую; бедное дитя!.. Ее отец, мать и я пробовали истребить в ней этот страх… раз сто клали мертвых змей, набитых соломою, там, где ей надобно было проходить… и теперь она боится менее…
– Это единственное средство, сударь, – сказал Атар-Гюль. – В наших краалях мы точно так же приучаем детей и жен ничего не бояться; я думаю… Да вот еще случай… если б вы воспользовались им, – сказал Атар-Гюль, в глазах коего блеснуло странное выражение, исчезнувшее быстро, подобно мысли, – но надобно ему отрезать голову, хотя он и околел… Предосторожность никогда не бывает излишнею…
– Добрый человек! – сказал Теодорик…
И он начал помогать черному отделять голову от туловища, чтобы невинная шутка была безвредна; наконец голова отпала.
– Хорошо, – бормотал про себя Атар-Гюль, – это самка…
– Пойдем же, – сказал Теодорик, – пойдем скорее, чтобы нас не заметили… неси змея, Атар-Гюль, и ступай за мною…
540
Жилище было очень близко. Теодорик шел вперед, а черный, держа змея за хвост, тащил его, опустив наземь, по лугу, отчего образовался легкий кровавый след, под тяжестию мертвого гада.
Они пришли…
Дом Виля, как и все жилища колонистов, имел два этажа: верхний и нижний.
В нижнем находились комнаты господина и госпожи Виль и Дженни.
Двойные сторы и жалюзи защищали их от палящего жара тропического солнца.
Теодорик подошел на цыпочках и приподнял угол жалюзи, ибо сторы были вполовину открыты…
Дженни не было в своей комнате – она, вероятно, молилась с матерью…
Тогда он, подняв занавески, шагнул на окно и взял пресмыкающегося из рук Атар-Гюля, который для большей предосторожности хотел отшибить ему шею об доску, поддерживающую раму окна.
Потом, спрятав змея, которого яркие цветы от смерти уже померкли, под столик, опустил жалюзи и сторы на свое место и удалился.
Когда он оборотился к Атар-Гюлю, следовавшему за всеми его движениями с особенным вниманием… вдруг кто-то сильно схватил его за руку…
– А! я поймал вас, господин обольститель, – произнес сильный голос с громким хохотом… то был сам колонист…
– Тише, господин Виль, тише! – сказал Теодорик: Дженни услышит…
– Что… господин влюбленный?
– Я теперь делаю то, что вы делали несколько раз, чтобы исцелить ее от этого несчастного страха…
– В самом деле… змей!.. О, славная шутка! Посмеемся ж мы… но ведь нет никакой опасности…
Голова отрезана… и раздроблена в двух местах… господин Виль…
– Я совершенно спокоен, мой друг… Пойдем, спрячемся за дверь ее комнаты, подержим покрепче, и пусть она кричит… – сказал старик, стараясь идти как можно тише, чтобы добраться до галереи, в которую вела одна дверь из комнаты Дженни…
А другая вела к ее матери…
И, едва дыша, придерживая ручку замка, они весело перемигивались и дожидались…
541
Атар-Гюль, уходя, улыбался более обыкновенного.
У Дженни была прекрасная комнатка!
В ней во всем заметна была материнская нежность; любовь до обожания, внушаемая сею прекрасною и кроткою девицею отцу и матери, являлась всюду, даже в малейших безделицах: это жилище походило, можно сказать, на жилище избалованного дитяти.
По обыкновению, стены были без обоев, но штукатурка, покрывавшая их, была так чиста, гладка и блестяща, что легко было можно почесть ее за паросский мрамор…
В углублении стояла небольшая кровать из лимонного дерева, чистая, девственная, закрытая прозрачным занавесом, поддерживаемым четырьмя столбиками из шлифованной меди.
Далее, кругом всей комнаты, расставлены были ящики красного дерева, довольно глубокие, на бронзовых ножках, наполненные множеством тех прелестных камелий без запаху, которые без вреда можно держать около себя ночью…
Наконец, хорошенькие стульчики, сплетенные из драгоценной древесной коры, стояли на циновке из тончайшего тростника самых ярких и блестящих красок, испестривших ее, подобно цветнику.
Свет дневной едва проникал сквозь жалюзи, занавески и шелковые сторы… Но окно было полуотворено, по причине жара.
Повсюду разливался какой-то сладостный, благовонный запах, дышащий девственностию; повсюду выражалась невинность, восхищающая душу.
Эта небольшая постель, белая, чистая, эти гладкие стены и пестреющиеся цветы, эта сладостная мрачность, эта безмолвная арфа, праздничные платья, всюду разбросанные, маленькое зеркальце, распятие, ленты и освященные пасхальные ветви – одним словом, все эти безделки, столь драгоценные для молодой девушки, – всё показывало жизнь счастливую, невинную, исполненную любви…