Чтение онлайн

В сюжетном плане (по охвату Пугачевщины и ее предыстории) Есенин шел вслед за А. С. Пушкиным и Н. Ф. Дубровиным, но в композиции своего произведения поэт сместил исторические временные рамки и намеренно нарушил последовательность изложения событий, чтобы акцентировать внимание на причинах возникновения крестьянской войны. Сцена ареста Пугачева изображена Есениным в соответствии с версией Пушкина, из приложений к его «Истории…» взяты фигуры Подурова, Оболяева, Торнова, Бурнова, Плотникова, Кочурова, Заклад-нова и Федулова (у Н. Ф. Дубровина последние две фамилии написаны иначе — Закладной и Федульев), отсутствующие в самом пушкинском тексте. Однако Есенин не считал книгу А. С. Пушкина единственной исторической праосновой собственной поэмы — это видно из воспоминаний А. А. Берзинь: «Его ‹Есенина› рассердило, когда я заметила, что „Записки пугачевского бунта“ А. С. Пушкина послужили ему основанием и, пожалуй, единственным материалом к написанию этой поэмы. Сергей Александрович встал из-за стола и ушел, холодно простившись со мной» (альм. «Кубань», Краснодар, 1970, № 7, с. 87).

Есенин ощущал художественное новаторство своей драматической поэмы. «А „Пугачев“ — это уже эпос, — говорил он Н. О. Александровой, — но волнует, волнует меня сильней всего…» (Восп., 1, 421). Внимание И. Н. Розанова поэт обращал на следующую особенность: «Кроме Пугачева, никто почти в трагедии не повторяется: в каждой сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает основную роль Пугачева» (Восп., 1, 439). На самом деле в поэме Творогов и Караваев являются действующими лицами в двух главах, а Зарубин даже в трех из восьми. И, наоборот, Пугачев как непосредственное действующее лицо в четырех главах (2, 5, 6 и 7) не присутствует.

Исследователи справедливо отмечали, что Пугачев в сознании Есенина ассоциировался с послереволюционной современностью, с крестьянскими волнениями. «В контексте современности прозвучала и идея целесообразности и трагедии пугаческого восстания» (Солнцева Н. М. Сергей Есенин. М., 1997, с. 47; см. также Куняев Ст., Куняев С. Сергей Есенин, М., 1997, с. 220–221). В ответ на слова В. Т. Кириллова, что «Пугачев говорит на имажинистском наречии и что Пугачев — это сам Есенин», поэт обиделся и сказал: «Ты ничего не понимаешь, это действительно революционная вещь» (Восп., 1, 272).

С годами отношение автора к своему любимому детищу не изменилось. С. А. Толстая-Есенина писала: «До конца Есенин любил свою поэму» (Комментарий). В. И. Эрлих вспоминал, как Есенин в 1924 г. говорил ему: «Помнишь „Пугачева“? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят!» (Восп., 2, 321).

Поэт охотно дарил разные издания «Пугачева» своим близким и знакомым. Известны дарственные надписи П. А. Кузько, А. М. Кожебаткину, В. Э. Мейерхольду, Ю. И. Айхенвальду, С. М. Городецкому, Б. Пильняку, А. М. Горькому, В. Л. Львову-Рогачевскому, В. Ричиотти, Г. А. Бениславской, Я. М. Козловской, А. Дункан, И. Дункан, М. Д. Ройзману, Г. А. Санникову, Е. Г. Соколу, И. И. Шнейдеру, Г. Г. Шпету и др., — (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.).

Есенин часто и всегда с большим волнением выступал с чтением поэмы. «Когда читаю „Пугачева“, — говорил поэт Н. О. Александровой, — так сжимаю кулаки, что изранил ладони до крови…» (Восп., 1, 420). А. Б. Мариенгоф вспоминал, что Есенин читал первую главу «Пугачева» еще до поездки по пугачевским местам (до 16 апр.): «С первых строк чувствую в слове кровь и мясо. Вдавив в землю ступни и пятки, крепко стоит стих» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 375). В мае 1921 г. Есенин «почти целиком» прочитал «на память» еще незавершенного «Пугачева» в Ташкенте на квартире В. И. Вольпина, который вспоминал: «…большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно ни продолжалось, мы, все присутствовавшие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть, не менее большую по масштабу, чем его герой» (Восп., 1, 426).

Летом 1921 г. в Москве Есенин и А. Б. Мариенгоф читали главы из своих поэм друзьям: «Как-то, — вспоминал Мариенгоф, — собрались у нас Конёнков, Мейерхольд, Густав Шпет, Якулов. После чтения Мейерхольд стал говорить о постановке „Пугачева“ и „Заговора“ у себя в театре» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383).

До выхода поэмы в свет в Москве состоялись крупные публичные выступления Есенина с чтением «Пугачева», которые, судя по воспоминаниям современников, прошли с большим успехом. 1 июля 1921 г. Есенин выступил в Доме печати (см. извещение о вечере — газ. «Правда», 1921, 1 июля, № 141; «Известия ВЦИК», М., 1921, 1 июля, № 141). С. Д. Спасский, присутствовавший на вечере, вспоминал: «И нельзя было оторваться от чтеца, с такой выразительностью он не только произносил, но разыгрывал в лицах весь текст. ‹…› Не нужно ни декораций, ни грима, все определяется силой ритмизованных фраз и яркостью непрерывно льющихся жестов, не менее необходимых, чем слова. Одним человеком на пустой сцене разыгрывалась трагедия, подлинно русская, лишенная малейшей стилизации. ‹…›… Зал замер, захваченный силой этого поэтического и актерского мастерства, и потом все рухнуло от аплодисментов. „Да это же здорово!“ — выкрикнул Пастернак, стоявший поблизости и бешено хлопавший. И все кинулись на сцену к Есенину» (Материалы, 200–201). По окончании чтения состоялся обмен мнениями. Все выступавшие с оценкой «Пугачева», по словам В. Т. Кириллова, который был председателем собрания, «отметили художественные достоинства поэмы и указывали на ее революционность» (Восп., 1, 272).

6 августа 1921 г. состоялось выступление Есенина в «Литературном особняке» (Арбат, 7) (газ. «Известия ВЦИК», М., 1921, 6 авг., № 172). По отзыву В. А. Мануйлова, который записал свои впечатления от этого литературного вечера еще при жизни поэта, в 1925 г., «Есенин читал „Пугачева“ с редким воодушевлением и мастерством, слегка задыхаясь, но звонко и буйно… ‹…› Есенин читал горячо, темпераментно жестикулируя, скакал на эстраде, но это не выглядело смешным, и было что-то звериное, воедино слитое с образами поэмы в этом невысоком и странном человеке, сразу захватившем внимание всех присутствовавших в зале. ‹…› Многие находили, что это лучшая вещь Есенина, большое литературное событие…» (Восп., 2, 169–170).

Авторское чтение «Пугачева» перед труппой Театра РСФСР Первого в июне 1921 г. оставило глубокое впечатление у В. Э. Мейерхольда: «…я почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими кратко-драматическими произведениями. ‹…› В этом чтении, визгливо-песенном и залихватски-удалом, он выражал весь неясный склад русской песни, доведенный до бесшабашного своего удальского выявления» (цит. по записи П. А. Кузько. — Восп., 1, 283). Актриса Центральной студии ленинградского Губполитпросвета (возникла в 1921 г.) — А. Г. Вышеславцева вспоминала: «Сергей Есенин нам предложил свою драму „Пугачев“, замечательную драматическую вещь, которую он сам прочитал необыкновенно. Мы, конечно, пришли в дикий восторг» (сб. «Белые ночи: Очерки, зарисовки, воспоминания, документы», Л., 1989, с. 477).

Есенин часто читал «Пугачева» во время своей зарубежной поездки в 1922–1923 гг.

А. Ветлугин (В. И. Рындзюн) вспоминал о впечатлении от чтения поэмы в мае 1922 г. в Берлине: «Он ‹Есенин› тихий, он скромный, он „цветущее болото“, конокрадство лишь личина. Но отчего же, когда майским вечером, в комнатке, пропахшей табаком, духами, блеклой берлинской зеленью проревет он монолог „отчаянного негодяя и жулика“ Хлопуши, то заезжий француз (великий политик, рационалист и все пр. романское) схватится за седую голову и, не поняв ни одного слова, прошепчет: „Oui… maintenant, j‘ai compris. C‘^est de la folia, mais… enfin… c‘est la grande revolution… “?!

Прав француз: „это и есть великая революция… “ Прав безъязыкий француз: Есенин так же тих, как „бескровна“ оказалась революция российская…» (Ветлугин А. «Нежная болезнь» — Нак., 1922, 4 июня, № 57, Лит. прил. № 6; вырезка — Тетр. ГЛМ).

Бельгийский писатель Франц Элленс вспоминал есенинскую декламацию «Пугачева» в Париже в 1922 г.: «Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и ее творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплевывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя» (Восп., 2, 23).