Чтение онлайн

— Может, стоит рассказать твоим родителям? Чтобы они сняли обвинения.

— Я не знаю. Я не хочу писать. А вдруг они не поверят?

— Да ладно, поверят.

— Все равно. Знаешь, как-то не так. Неправильно. Я боюсь напугать маму. У нее сердце может не выдержать. Представь, что она подумает.

— А что делать? Хочешь, мы с Юлькой расскажем ей про тебя. Вот хоть сейчас пойдем и расскажем. Как-нибудь мягко.

— Да как ты про это мягко расскажешь?

— Ну все равно… Это не так шокирует, как буквы, которые сами появляются на бумаге, верно?

Верно. Но все равно страшно.

А если нет больше выхода?

Я еще раз посмотрел в зеркало.

— Да, — сказал я. — Да. Пойдем. Все вместе. И График с сестрой…

Мы буквально побежали ко мне домой. У меня колотилось сердце; я вообще думал, оно сейчас вылетит. Я не волновался так, даже когда грабил сберкассу.

А сестра Графика была старше на год. Ее звали попроще — Наташка. А Графика на самом деле звали Евграф. Оказывается, моя мама выбрала для меня не самое странное имя.

А сердце у меня сейчас выскочит. Точно.

Мы прибежали к двери домофона. Я уперся в нее руками и пытался отдышаться и унять дрожь.

— Какая квартира? — спросила Юлька.

— Двести два…

В мозгу барабанной дробью застучало: "Двести два. Двести два. Двести два". Я зажмурился от боли. Юлька набрала номер моей квартиры.

— Как зовут твою маму?

— Марина… Александровна.

— А отчима? — уточнил Пальма.

— Дмитрий Валерьевич…

— Алло? — раздалось в динамике. Это Глеб. Никогда не запомнит, что это не телефон, а домофон, и что "Алло" здесь никак не катит.

— Это Глеб, — сказал я, вдохнул свежего воздуха и непонятно почему расплылся в улыбке.

— Глеб, — сказал Пальма. — Открой, пожалуйста. Разговор есть.

Глеб, совершенно не интересуясь, кто и о чем хочет поговорить, открыл дверь. Узнаю моего брата.

— Какой этаж?

— Я по ступенькам, — предупредил я. — Шестой.

Пальма хотел дождаться лифта, но тот никак не приходил, и он побежал вместе с нами. Мы, все пятеро, неслись на шестой этаж.

В дверях стоял отчим. Он очень удивился, увидев такую многочисленную делегацию. Внимательно смотрел на нас.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы к Глебу?

Пальма покачал головой.

— Мы к вам, — сказал он. — Насчет Марта.

— Марта?

Пальма закивал. Из глубины квартиры вышел Глеб. Я растянулся в улыбке.

— Заходите, — растерянно сказал отчим. Мы ввалились в квартиру. Я уперся глазами в свою фотографию. Она висела в соседней комнате, прямо передо мной. Никогда раньше ее там не было.

Последнее время я вижу свои фотографии очень часто. Никогда бы не подумал, что столько фотографий может быть не к добру.

Пожалуй, эта фотография была из всех единственная, где я не улыбался так идиотски. Я вообще не улыбался. У меня было удивительно серьезное лицо. Я вспомнил, это в ателье снимали. Где-то три года назад. Мама заставила меня пойти к фотографу, а я жутко не хотел фотографироваться в новом пиджаке и галстуке. Меня буквально затащили в комнату съемки.

Господи, они похоронили меня. Я умер. Меня не существует.

Разве они поймут сейчас четырех ребят, утверждающих, что я — призрак? Разве им нужна такая правда?

Я потянул Пальму за рукав. Он удивленно обернулся.

— Пальма, не надо, — взмолился я. — Не надо.

— Мм… — Пальма здорово смутился. Он понял меня, понял мое настроение. Но теперь ему нужно было выпутываться из этой глупой ситуации.

— Скажи, что хочешь съездить ко мне на кладбище, — предложил я. — Скажи, что вы — мои одноклассники!

Идея с одноклассниками была так себе. Особенно с Графиком и Наташкой.

Пальма прокашлялся и, страшно заикаясь на каждом слове, пробормотал:

— Это… Мы… Мы из одной школы… В общем… Как же это сказать-то… Блин. Нам… Очень жаль.

Отчим тускло посмотрел на Пальму, пытающегося связать в цепочку совсем не уместные сейчас слова. Дурень, я же сказал про кладбище!

— Да нет, правда очень жаль, — кивнула Юлька. — И вся школа… тоже. Тоже сожалеет. Мы… честно.

Глеб посмотрел сначала на Юльку, потом на Пальму. А потом на меня. А вернее, на то самое место между Пальмой и Юлькой, где сейчас стоял я. Я помахал ему рукой и слабо улыбнулся. А он обернулся на фотографию, а потом вышел из коридора в кухню и шарахнул кулаком по стене. Я не видел ничего этого, но слышал очень хорошо и легко догадался. Я снова потянул Пальму за рукав. Он посмотрел на меня как-то непонятно. Я не разобрал, злился он или расстроился.

— Господи! — взмолился Пальма, когда мы вышли. — Я чуть не умер! Март, я не умею такие слова говорить! Понимаешь, не умею говорить, что мне жаль! Это все как-то глупо! Не может же быть, что мы приходили только сказать, что нам жаль! Черт возьми, ты… Ты бы думал хоть чуть-чуть!

— Я думал, — признался я, чуть не плача. — Я думал! Я не мог тебе дать сказать как есть, понимаешь? Они не поверят. И не надо. Это просто… Бесчеловечно.

— А человечно заставлять меня говорить, что мне очень жаль? Да?

— Ну я же сказал, скажи про кладбище!

— Да? — возмутился мальчик. — А вот знаешь, я туда не горю желанием ехать. В отличие от тебя. Я не могу, я просто не могу туда ехать с твоими родителями! Ты… неужели не понимаешь? Эт еще хуже, чем говорить, что я сожалею! Господи, это самое глупое слово на свете!

— Прости, — сказал я. — Прости, я не сообразил. Ну пойми ты меня, я разволновался и не сообразил. Не злись…

— Да я не злюсь, — остыл Пальма. — Совсем нет. Мне твоих родителей жалко…