Чтение онлайн

Сторонники проекта «Харон» рассыпались в похвалах, мол, вот ведь умеют же космические разработчики экономить, когда захотят. А «Слайдер» был не экономичен, а просто-напросто целесообразен. Он сгорал без остатка при обратном вхождении в атмосферу — и его пассажир вместе с ним.

Хорошо, давайте забудем про всё это первопроходчество Гленна и Тито. Если на то пошло, всё началось вообще с Лайки.

Лайка была не космическая туристка, а заурядная дворняга. А кроме того, она была — хоть и не совсем добровольно — космонавткой. С земной точки зрения Лайка была первым живым существом в космосе. К тому же она предприняла на борту «Спутника-2» первое орбитальное путешествие без возврата. Через шесть часов после старта телеметрическая система «Спутника» отказала, и данные о состоянии Лайки приходить перестали. Её труп мотался по космосу ещё четыре месяца, прежде чем «Спутник-2» сгорел в атмосфере.

Так давайте же раскроем карты: я здесь, наверху, вовсе не для того, чтоб любоваться видами и потом унести с собой домой незабываемые впечатления. Я здесь, наверху, для того, чтобы умереть. Услуга «Харона» состоит в орбитальном самокремировании для людей, обречённых на смерть.

Русские уже тогда поняли, что найдутся тысячи людей, которые смогут позволить себе нечто такое. Разумеется, заранее пришлось позаботиться о том, чтобы не каждый из тех, кто провёл свою жизнь в богатстве и роскоши, мог побаловать себя особо элитарным отходом в мир иной вдали от грязи и хворей простых смертных — или по разным причинам просто хотел исчезнуть.

Все претенденты, для того чтобы попасть в списки на рассмотрение для финального орбитального полёта, должны были отвечать четырём определённым условиям. Первым условием было наличие несомненно доказанной неизлечимой болезни, которая ограничивала остаток жизненных ожиданий максимум двенадцатью месяцами, но в первые шесть месяцев не причиняла соискателю физического или психического ущерба. Таким образом исключались претенденты, болезнь которых зашла так далеко, что им тяжело было бы пережить физические перегрузки старта ракеты. А если бы и пережили старт, то уж те три дня на орбите, когда они были бы предоставлены самим себе, — вряд ли.

Не так уж мало людей могли рассматривать себя морально обязанными или вынужденными воспользоваться этим проектом, чтобы больше никому не быть в тягость. Сама по себе возможность легально и щадяще прекратить существование могла поставить таких людей под давление соответствующих желаний их окружения, даже если эти люди только воображали себя больными и на самом деле не испытывали желания умереть. Психологические тесты отсеивали таких людей ещё на ранней стадии. Точно так же — душевно неустойчивых людей, которые сломались бы от симптомов стресса или сразу же после старта раскаялись бы в своём решении расквитаться с жизнью при помощи «Слайдера». Ведь как только человек оказывался наверху, живому ему назад пути не было. Горе тому, кто передумывал уже на орбите…

Второе условие: претенденты не могли быть моложе семидесяти пяти лет. Некоторые исключения могли сократить минимальный возраст до пятидесяти пяти лет.

Третье: письменное согласие семьи и ближайших родственников. При расхождении мнений вопрос решался большинством голосов. Если у претендента не было живых родственников, этот пункт отпадал.

И последнее, но не по важности: финансовое покрытие. Собственно говоря, в первую очередь финансовое покрытие.

Немногие кандидаты, которые отвечали всем этим предварительным условиям, оказывались, в конце концов, перед последним барьером: обстоятельной медицинской проверкой и специальной подготовкой, которая должна была соответствовать требованиям космического полёта.

Сегодня уже никто не считает, что Джон Гленн был старым астронавтом. Уильяму Беккеру было 86, когда он стартовал в космос. Старейшему претенденту, который дошёл по крайней мере до стадии тренировок, был 91 год, и звали его Хао-Ян Да. Он умер в центрифуге — при 5,2 G.

Разумеется, после основания предприятия «Харон» фонтан негодования достиг самой стратосферы. Подняли повсюду лай собаки Павлова, которые вели свою растительную жизнь в резервном модусе в своих квартирах и принимались возмущаться всякий раз, как только где-то в мире раздавался колокольный звон тревоги. Штатные скандалисты, которые всю свою жизнь только и ждали повода покричать и прошествовать по улицам с транспарантами, взывающими к человеческому достоинству. Демонстраций против проекта «Харон» было более чем достаточно. В Париже, Пекине, Лондоне, Москве, Нью-Йорке и других крупных городах на улицы вышло так много людей, что приходилось опасаться, как бы под их тяжестью не обрушились туннели подземок.

Самая извращённая форма смертовспоможения — гласил один из газетных заголовков.

Смертовспоможение, да…

Они были правы, кто же спорит. Особенно остро осуждали «летающие крематории» иудеи и добивались того, чтобы ни один «Слайдер» не сгорел в небе Израиля. Однако проект «Харон» был чем-то гораздо большим, чем рекламируемый смертельный туризм с падением звезды, как была озаглавлена статья в «Le Monde», или прибыльный бизнес на тоске смертельно больных людей («Financial Times»).

Я полжизни размышлял о смысле и бессмысленности этого последнего искушения («The Guardian»). Об этическом и моральном аспекте этого извращения жизни («Известия») в нашем пронизанном двойной моралью обществе и о театрализованной смерти на далёкой от жизни сцене («Die Zeit»). И я натолкнулся при этом на одну цитату. Она гласила: «В смерти каждому своя рубашка ближе к телу».

Проект «Харон» был порождением нового времени. Форма эвтаназии в мире, где техника прогрессировала так стремительно, что рассудок человека не поспевал за ней. Кремирование в будущем обществе тупых офисных служащих, этаких Дильбертов. [5]

Критики — и в первых рядах католическая церковь — шли на баррикады: дескать, это билет в один конец прямиком в преисподнюю. Мол, единственное, чего достигли русские со своей бизнес-идеей, — это моральный урон имиджу космических полётов. Дескать, есть известные границы, и «Харон» их преступил. В случае, если Е-капсула не подействует, космический пассажир самым жестоким образом заживо сгорит в атмосфере. И кто может исключить возможность в один прекрасный день обнаружить в своём палисаднике пережаренного и сморщенного сторонника того взгляда, что «после меня хоть потоп», в его выжженной адской машине? Или на рыночной площади. Или на школьном дворе. Или на детской площадке (что, кстати говоря, в принципе невозможно). И что люди, которые обдумывают вариант такой кончины, лучше бы передали свои деньги какому-нибудь благотворительному фонду, а то и сами бы учредили такой фонд. Дескать, это была бы лучшая альтернатива оставить по себе добрую память.

«Ubique media daemon» [6] — так окрестила церковь это злосчастное дитя. Она во всём обвинила мировые средства массовой информации (а не Джона Гленна). Мол, вначале — приговорённые к смерти, которые настаивали на телевизионной казни, потом — самоубийства перед включённой телекамерой, и вот теперь — эта безбожная, дикая идея: дать запулить себя в космос, чтобы через три дня огненным шаром низвергнуться на Землю, как падший ангел.

«Харон» возражал против того, чтобы суицид изображался как морально предосудительное действо. Напротив, мол, право на жизнь включает в себя и право на смерть, поскольку то и другое неразрывно связано между собой.