Чтение онлайн

Мне известно кроме того, что французы любят Орифламму или красное знамя Сен-Дени, и даже еще более старинное, голубое, часовни Сен-Мартен. Со своей стороны, должен сказать, что предпочитаю небесно-голубое знамя кавалерии, к которому наш суверен Людовик Четырнадцатый присоединил золотое солнце.

Но прибыв в Канаду, я должен был подчиниться и другим мнениям, ибо передо мной стояла дилемма. Для ирокезов красный цвет означает войну, в смысле смерть. Тогда как белое — это МИР, а золотое — богатство.

И вот осталось белое знамя с золотыми лилиями, редко встречающиеся во Франции, которое символизировало здесь очень многое. Вот почему я его выбрал.

— Ну вот видите! Король не может на вас сердиться за то, что вы отдали ему дань уважения, также как и Франция, колыбель его предков, Бурбонов!..

— Как знать? — пробормотал Фронтенак с неопределенным видом. — Мои действия могли быть истолкованы перед ним по-другому… Люди так злы… и так глупы.

Все подстроено наилучшим образом для моего поражения. Они додумались до того, что я подстрекал ирокезов воевать с нами, потому что сам отправил к ним оружейника для починки их оружия.

Однако у меня есть, — продолжал он с нежностью, — несколько колье-вампумов неоценимого значения, которые я получил от вождей Пяти Наций. Я могу показать их королю.

Присутствующие обменялись взглядами сострадания, а Виль д'Аврэ скорчил гримасу.

— Я сильно сомневаюсь, что король и господин Кольбер поймут важность этих непонятных трофеев.

— Однако, они олицетворяют мир в Северной Америке. Мир с ирокезами. Открытый путь к Миссисипи.

— Во всяком случае это тонкости, которые необходимо тщательно разъяснить королю и господину Кольберу, — сказал господин д'Авренссон.

— И должен сделать это человек, в котором ни один, ни другой не усомнятся, — сказал маркиз. — Во всяком случае я, несмотря на все мое дружеское расположение, не возьмусь за это. Я погорел на истории с королевскими китайскими вазами. Но я уцелел.

— Итак, нужно ответить атакой на атаку.

Фронтенака больше всего уязвляло то, что ему ставили в вину то, что он сознательно вредил делам колонии с целью личного обогащения. В Канаде он набил полные карманы денег.

— Если уж меня обвиняют в этом, то и я не постесняюсь раскрыть махинации иезуитов…

Затем, убедившись в том, что королю это не понравится, тем более, что влияние иезуитов при дворе было значительно, а активность их возрастает, он замолчал.

— Нет! Нет! — вскричал он вдруг, чуть не опрокинув кубок, который слуга ловко подхватил. — Нет, я не могу начинать такую важную игру с таким маленьким количеством козырей, не рассчитывая на надежных, быстрых и искренних помощников. Козыри! — говорю я вам. — У меня хоть один имеется? Клевета и обвинения ранят меня как стрелы. Мятежники подготовили себе поле деятельности, и их не заботит наша работа, наши трудности на этих диких территориях. Им нужно только вредить, и стоит теперь мне только рот открыть перед королем по поводу Канады, как он вспомнит все, что ему наговорили; и на что я смогу надеяться? Какого результата я могу ожидать?

И однако, — сказал он грустно, — я работаю лишь на пользу и спасение Новой Франции, над которой развевается знамя с золотыми лилиями.

Опершись локтем о стол, он обхватил ладонями лоб и застыл в раздумьях. «Нужно это сделать, — было слышно, как он повторил это несколько раз, — нужно это сделать! Другого выхода нет. Иначе мое путешествие превратиться только в фарс, в маскарад».

Он поднял голову с решительным видом; его глаза блестели надеждой, а неуверенность исчезла с его лица.

— Ну и пусть это смахивает на смелый замысел, на хитрость. Я к этому привык, а король не против приятных неожиданностей, связанных с воплощением его планов и верным служением его интересам. В любом случае я убежден в своей правоте. Есть только один человек с моей стороны, который, говоря обо мне, сможет привлечь его благосклонность к моей персоне, чтобы оживить его память; он сможет заставить выслушать себя и ясно изложить суть дела, возобновить интерес Его Величества к проблемам колонии, которые сейчас кажутся ему скучными и скорее расстраивают его. К тому же в его окружении никто не может или не хочет пролить свет на истинное положение вещей, никто, кроме одного единственного человека. И этот человек — Вы, господин де Пейрак.

Он некоторое время стоял, застыв и уставившись в одну точку, казалось, его взгляд терялся в красный отсветах вина в хрустальном бокале.

Затем, подняв свой кубок и повернувшись к хозяину дома, он сказал:

— Господин де Пейрак де Морранс д'Иррустру, мой соотечественник, во имя дружбы, которая нас связывает, во имя услуг, которые мы неоднократно оказывали друг другу, во имя широких и прекрасных планов, которые мы строили вместе на благо и мир народов края, к которому мы так привязаны, я вас прошу, я вас очень прошу, я вас умоляю: поезжайте со мной!

— Я вас умоляю, поезжайте со мной во Францию, чтобы защищать интересы Новой Франции, — вскричал Фронтенак, обращаясь к графу де Пейрак. — Никогда! — как эхо раздался женский голос, это Анжелика поняла смысл только что произнесенных слов. — Никогда, — повторила она категорично. И в то же время она осознала, что Фронтенак был прав, и что так оно и будет, потому что… это… это наилучший выход!

Молин в своих последних письмах намекал на полезность «визита», которого король долгое время ожидал. Пусть этот визит будет даже и политическим.

— Нет, нет и нет. Никогда! Я не отпущу его.

Европа была так далеко! Океан был слишком велик. Когда покидали один континент, чтобы достичь другого, то возвращение становилось невозможным.

Она перестала смотреть в сторону востока. Хотя там находились ее сыновья. Но они вернутся. Сегодня же речь шла о ее жизни. А ее жизнью был Жоффрей. Без него она не могла существовать. И было решено, что они не расстанутся больше никогда. Если их разлучат, или они окажутся на расстоянии друг от друга, то возникнет опасность, что разрыв станет окончательным.